2. Ну а теперь – об «истории болезни» поэта. Прежде всего, следует сказать о том, что нет никаких оснований выискивать причины столь ранней и трагической кончины Блока в его «крайнем пессимизме», «бездонной тоске» или «смертной тоске». Нет оснований потому, что это относится к самой природе поэтического творчества. Поэту по самой его духовной организации присущи колебания духа – от «разгулья удалого» до «сердечной тоски». И чем больше дарование поэта, тем у него шире эта, скажем так, амплитуда колебаний. А значит и тоска – «бездонней». Наивно в тоске поэта выискивать диагноз и причину его смерти. В дневнике 14 июня 1912 года, к примеру, Блок записывает: «Ночью (почти всё время скверно сплю) ясно почувствовал, что, если бы на свете не было жены и матери, – мне бы нечего делать здесь». По предложенной логике, – что здесь можно усмотреть? Разве что склонность к суициду…
А ещё ранее – переполненное отчаянием письмо к жене от 23 июля 1908 года, даже с предчувствием того, что недолгую ему жизнь Господь судил. Неужто, и это глубокое переживание поэта можно свести всего лишь к медицинскому факту.
Разумеется, сам поэт думал о природе своей тоски. И приходил к выводу, что она – не препятствие, а скорее способ познания жизни, о чём он и пишет матери 9 декабря 1907 года: «Моя тоска не имеет характера беспредметности – я слишком много вижу ясно и трезво и слишком со многим связан в жизни». Очевидно, что если такую тоску поэта и можно считать «болезнью», то уж никак не смертельной… Ну а почему пушкинская «сердечная тоска» превратилась со временем в блоковскую «смертную тоску», – в этом можно увидеть зримый результат цивилизованного «совершенствования» человека… Потому-то Блок и говорил Горькому, всецело доверяющему и слепо верящему в силу человеческого разума, что если б мы могли совершенно перестать думать хоть на десять лет и погасить этот обманчивый болотный огонёк, влекущий нас всё глубже в ночь мира.
Ну а требовать от поэта, человека невероятной чуткости, оптимизма в разрушенной стране, с признаками геноцида народа, значит требовать какого-то нездорового оптимизма. Такой «оптимизм» нездоровей всякой тоски…
Как это ни странно, «истории болезни» Александра Блока как таковой, в привычном понимании, не существует. В девяносто втором томе «Литературного наследства» (М., «Наука», 1987) опубликована пятистраничная «История болезни Блока», в которой говорится об отсутствии «истории болезни» как таковой: «Наблюдавший поэта последние полтора года Александр Григорьевич Пекелис оставил лишь «Краткую заметку о ходе болезни» Блока, вскрытия тела не производилось, в клинике Блок никогда не лечился, т.е. истории болезни в традиционном понимании слова нет». Доктор А.Г. Пекелис составил свою «Краткую заметку о ходе болезни поэта А.А. Блока» 27 августа 1921 года, то есть двадцать дней спустя после смерти. Почему не сразу после смерти и кому понадобилась эта краткая заметка двадцать дней спустя?..
Опубликованная же в девяносто втором томе «Литературного наследства» «История болезни Блока» имеет такой подзаголовок: «Сообщение доктора медицинских наук М.М. Щербы и кандидата медицинских наук Л.А. Батуриной (кафедра пропедевтики внутренних болезней Военно-медицинской ордена Ленина Краснознамённой академии им. С.М. Кирова)». Причём, имя доктора М.М. Щербы дано в траурной рамке. Странность этого, столь ответственного документа состоит в том, что он не датирован. Но упоминание в нём первого и пока единственного, на момент его составления исследования, принадлежащего Я.В. Минцу, опубликованного в 1928 году, позволяет полагать, что составлен он не ранее 1928 года, скорее в 1929 году (Я.В. Минц, «Александр Блок (патографический очерк). – Клинический архив гениальности и одарённости», 1928, т.IV, вып.3).
Странность этой «Истории болезни» состоит и в том, что она носит какой-то уж явно не медицинский характер, хотя в ней и предлагается «врачебный взгляд». Цель её составления, продекларированная в начале, не медицинская: «Отсутствие в биографических сведениях и литературных трудах о Блоке «врачебного взгляда», подробной истории болезни казалось нам всегда большим пробелом. Его мы попытались восполнить. Проведение исследования в таком необычном для блоковедения направлении представляется нам вполне уместным, своевременным и корректным, поскольку муссировавшиеся прежде и существующие до сего времени слухи о причине смерти Блока требуют медицинских комментариев». То есть, составление «Истории болезни» оказалось «своевременным», дабы пресечь муссирование слухов. Тем более, что причиной трагической кончины поэта стали интересоваться и за границей. Именно в 1928 году Р. Роллан допытывался у М. Горького о причине смерти Блока… Ну тот, не имея на руках никакого медицинского документа, отвечает любопытному Р. Роллану, как и подобает пролетарскому писателю – «атрофия воли к жизни»…
Но есть и в самом тексте этой «Истории болезни», составленной семь лет спустя после смерти, такие нелогичности и нестыковки, которые ничем иным не объяснимы, кроме как продекларированной в ней «целью». Так дважды в нём – в начале и в конце, – в качестве главного вывода говорится о том, что смерть поэта была неизбежной и подготовлена всей его жизнью: «Нами прослежен ход развития болезни – медленный, но неумолимый, накопление малых изменений, которые по несчастному стечению обстоятельств привели к завершающей трагедии – такой как будто неожиданной, но подготовленной, однако, всей жизнью поэта… Таким образом, смертельная болезнь Блока явилась заключительным этапом, финалом заболевания, всю жизнь его преследовавшего». Это, примерно, то же самое, что сказать о любом человеке – каждый его шаг на земле есть шаг к могиле…
Но приведённые, здесь же, свидетельства, вовсе не говорят о том, что смерть поэта явилась неизбежным финалом заболевания, «всю жизнь его преследовавшего». Скорее наоборот: «В целом к двадцати годам Блок был здоров», «физической силой и физическим здоровьем наделён он был в избытке», – как писал В.А. Зоргенфрей. Врачи, у которых он лечился, отмечали, что все его недомогания чисто нервные. «Нервный доктор», обследовавший его летом 1911 года, не нашёл ничего страшного, о чём поэт и сообщает матери: «Сердце оказалось в полном порядке». Благотворное влияние на Блока оказывали гимнастика, шведский массаж, борьба, а так же постоянный физический труд в Шахматове. Это дало возможность составителям «Истории болезни» сделать вывод: «Всё это подтверждает преобладание функциональных симптомов, отсутствие органического заболевания сердечно-сосудистой системы у Блока до последних лет жизни. В апреле 1917 г., навестив мать в санатории, он показался знаменитому врачу Юрию Владимировичу Каннабиху, который нашёл только неврастению, назначил бром с валериановыми каплями». Как «отсутствие органического заболевания» соотносится с болезнью, «всю жизнь его преследовавшей»?.. Явное противоречие и несоответствие…
В апреле 1920 года Блок почувствовал лихорадочное недомогание. Доктор А.Г. Пекелис, живший с поэтом в одном доме, осмотрев его, расценил это как «послегрипповый хвост». Авторы «Истории болезни», считали этот диагноз ошибочным, по их мнению, «несомненно, обнаруженные симптомы следовало истолковать серьёзнее – имелось достаточно оснований для диагностики воспалительного поражения сердца». Столь неожиданно возникшая и стремительно развивающаяся болезнь, не могла быть заболеванием, «всю жизнь его преследовавшего».
Весной 1921 г., как писал В.А. Зоргенфрей, «впервые заговорили внятным для окружающих языком о болезни Блока: он жаловался на боль в ногах, одышку, «чувствовал» сердце, поднявшись на второй этаж, садился утомлённый». Однако, несмотря на усилившиеся симптомы, сильное похудание в апреле 1921 года, Блок 1 мая едет в Москву. Примечательно свидетельство К.И. Чуковского, сопровождавшего поэта в этой поездке, который чуть не вскрикнул, нечаянно подняв глаза: «Передо мной сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдалённо не похожий на Блока. Жёсткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другими». Авторы «Истории болезни» из этого делают, по всей видимости, верный вывод: «Такие резкие и быстрые изменения внешности, вне всякого сомнения, говорят о тяжёлой болезни, их нельзя объяснить только утомлением и недостаточным питанием». Авторы приходят к выводу, что все симптомы чётко «указывают на зависимость неврастенических жалоб от обострений хронически текущей инфекции – тонзиллита, этой характерной «петербургской болезни». Тонзиллит – воспаление миндалин (гланд), дающие, помимо изменений со стороны горла, явления общей хронической интоксикации с преимущественным поражением нервной и сердечно-сосудистой системы… Блок погиб от подострого септического эндокардита (воспаления внутренней оболочки сердца), неизлечимого до применения антибиотиков». Таков диагноз согласно данной «Истории болезни», составленной семь лет спустя после смерти, который, по мнению её авторов, должен был пресечь муссировавшиеся слухи о причине смерти Александра Блока.
Но «муссирование» слухов в связи со столь странной смертью великого поэта не прекращается, так как слишком уж многие факты не находят сколько-нибудь убедительного объяснения. Изначально, что, кстати, не прекращается и до сего дня, попытались выставить поэта, эдаким творцом революции, и чуть ли, не главным её виновником. В революциях, мол, всегда творение обманывает замысел. И Марат-де кричал: революция не удалась! Стало быть, и у Блока, она не удалась, и «тоска придавила его душу» (Исаак Штейнберг, «Драма Блока», «Независимая газета», 08.08.96). Сам по себе факт того, что революции всегда не удаются, и творцы их обманываются в своих замыслах – это вообще интересный аспект природы революции вообще. Это к вопросу о том, что у нас революции всё ещё объясняются и оправдываются тем, что якобы в них разрешаются какие-то социальные проблемы – справедливости, равенства, братства… Конечно, это совершенно не так. И я понимаю сколь это непривычно для человека, моего ровесника, которого всю жизнь массированно мордовали «революционными ценностями» вместо народных ценностей и национальных интересов. Но с этой точки зрения у нас не принято толковать революции, так как тогда открывается их истинная извечная природа. Таким же образом вина с их творцов перекладывается на сам народ: подсыпаются в сознание мировоззренческие яды, сеется смута, от чего люди начинают бесноваться, а потом указуют пальцем и говорят: так сам же народ все безобразия и совершал. И – его лучшие представители, как в нашем случае великий поэт. Но это обвинение абсолютно не по адресу. При всём при том, даже если он и впадал в какие-то соблазны. Таким образом, высокие творческие революционные «замыслы», даже не сбывшиеся – это доблесть творцов революции, а вызванный этими «замыслами» хаос, кровавая человеческая каша – это-де народ такой попался, не поддающийся «совершенствованию». Причина и следствие меняются местами…
Революции совершают совсем другие люди, исповедующие совсем иные «ценности» и другие «идеалы». Революционер – это особый духовно-мировоззренческий и даже нервно-психологический склад человека, приобретаемый им в силу разных причин и обстоятельств, как правило, исключительно внешних. Он бунтует вовсе не потому, что его душа страданиями человеческими уязвлена стала. Это, как правило, спекуляция на народных страданиях. Ну и – оправдание себя, без чего человек жить не может. Он бунтует потому, что иных способов заявить о себе в этом мире не находит. Обычно это происходит от несоответствия завышенных запросов и мнения о себе и реальных возможностей.
Попутно, мне хотелось отметить аспект, мало кем замечаемый, во всяком случае, не получающий чёткого определения. Даже если для революционного действа есть веские социальные причины – гнёт, несправедливость и т.д., человек, вступающий на этот путь, попадает в особое психологическое и даже психическое состояние невменяемости. Его охватывает своеобразная нервная болезнь, неведомая земным врачам. Ведь он отказывается от самого себя, перекрывает пути своего духовного развития, пытаясь с помощью какой-то идеи, как готовой отмычки, разрешить все проблемы бытия человеческого, которые таким способом не разрешаются в принципе. В конечном итоге, как правило «устраивает свою жизнь», обманываясь в своих надеждах: «Революционер вступает в мир и живёт в нём только с верой в его полнейшее и скорейшее разрушение. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире» (М. Бакунин). Эта болезнь столь глубока, что человек может и не преодолеть её во всю свою жизнь, может так и не выйти из неё. И она изживается только в последующих поколениях…
Даже перепуганный Андрей Белый сказал о Блоке, что «он – жертва революции» («Он как бы приговорил себя к смерти…», «Литературная газета», №31 1990). Он-то и запустил в обиход канцелярско-бумажную версию гибели поэта в связи с тем, что его так и не выпустили на лечение в Финляндию: «Горький хлопотал в Москве, но не пустили: пустили Сологуба, а Блоку отказали: лишь после настойчивого письма и разъяснения Луначарского – Блока пустили, но – поздно: он уже не мог ехать: канцелярщина и бумажное производство и тут потрудились: внесли свою лепту в разрушение его жизни: с чисто идиотической тупостью они выпускают явных белогвардейцев, а автора «Двенадцати» держат в плену до …задухи».
И не задался Белый вопросом, откуда и почему взялась эта канцелярская идиотическая тупость. Да и понятно. Он ведь предупреждал поэта в письме от 17 марта 1918 года о грозящей ему опасности и теперь воочию убился и осознал: они его всё-таки «не простили»… Безопасней разразиться бранью в адрес какой-то абстрактной канцелярщины, чем разбираться в том, что же в действительности произошло.
Ну ладно, Белый жил в жестокое время. Но почему эту же версию повторяет В. Радзишевский – «Канцелярское убийство» («Литературная газета» № 34, 1991). Не видит явных нелогичностей в том, как развивались события, закончившиеся смертью поэта? Не мог не видеть, он их аккуратно перечисляет. Но относит их опять-таки на счёт некой абстрактной канцелярщины. Значит, по всей видимости, и сегодня кому-то необходимо, чтобы эта легенда продолжалась…
Кстати, в своих поминальных записях об Александре Блоке Андрей Белый как бы проговариваясь, упоминает каких-то «руководителей атмосферы нашей жизни»: «Если бы знали руководители атмосферы нашей жизни, что смерть Блока есть ужаснейший приговор им». Кто это – бюрократия «как таковая» или же бюрократия «общественная»?
Ключевая фраза публикации В. Радзишевского: «Блок умер своей смертью», странна, так как все излагаемые автором далее факты, кричаще не соответствуют этому утверждению, чего он, вроде бы, и не замечает.
Конечно, и Пушкинская речь Блока «О назначении поэта» (10 февраля 1921) и его стихотворение «Пушкинскому Дому» (11 февраля) содержат в себе ноты завещания. Блок говорит не только о Пушкине, но и о себе. Так соблазнительно из текстов поэта вывести диагноз: «Мы умираем, а искусство остаётся», «Уходя в ночную тьму…». Но не следует этого делать потому, что поэт всегда текущий миг нашей жизни представляет моментом вечности, говорит о быстротечности человеческого бытия, а значит, и о смерти. Столько стихов было у Блока о смерти до этого. К примеру, стихотворение «Похоронят, зароют глубоко…» написано поэтом в 1915 году… А в стихотворении «Всё это было, было, было…», написанном в 1909 году, есть и вовсе, казалось бы, пророческие строки:
Иль просто в час тоски беззвездной,
В каких-то четырёх стенах,
С необходимостью железной
Усну на белых простынях?
Ведь тут уже есть та «тоска беззвездная», то, по свидетельствам современников, нежелание жить, которые выдвигались главными причинами трагической кончины поэта. Но последние слова мы воспринимаем как пророческие лишь потому, что знаем, что случилось потом… Нам важно отметить то, что в первой половине февраля 1921 года поэт при всех недомоганиях был ещё исполнен сил и активно работает.
Причина же смерти Блока современникам его действительно была не вполне понятной и даже странной. Это позволило Владиславу Ходасевичу высказать несколько парадоксальное, но психологически, кажется, точное мнение: «Не странно ли: Блок умирал несколько месяцев, на глазах у всех, его лечили врачи, – и никто не называл и не мог назвать его болезни. Началось с боли в ноге. Потом говорили о слабости сердца. Перед смертью он сильно страдал. Но от чего же он всё-таки умер? Неизвестно. Он умер как-то «вообще», оттого что был болен весь оттого, что не мог больше жить. Он умер от смерти». («Некрополь», Париж, 1939).
Совершенно необходимо кратко изложить, как развивались события. Первые угрожающие приступы болезни произошли в мае. Любовь Дмитриевна, жена поэта бросилась за помощью к М. Горькому, который сразу же 29 мая обратился с письмом к А.В. Луначарскому. Горький просил передать это письмо Ленину, но письмо великого пролетарского писателя осталось почему-то незамеченным.
Важно отметить, что в семье Блока сразу же заговорили об отравлении. Во всяком случае, это обсуждалось. По всей видимости, мать поэта Александра Андреевна по симптомам болезни допускала такую возможность. Это видно из письма Блока к матери 4 июня 1921 года. Правда, сам поэт в это поверить не мог. И это вполне естественно в положении больного. Главное состоит в том, что подозрение в отравлении в семье возникло при первых же серьёзных приступах болезни: «Мама, доктор Пекелис знает все мои болезни, ты ошибаешься, точно так же отравления никакого не было и вообще не может быть… Делать я ничего не могу, потому что температура редко нормальная, всё болит, трудно дышать и т.д. В чём дело, неизвестно».
Как видно из этого письма, ни доктор Пекелис, ни сам больной, не могли понять в чём дело. Слишком уж необычными были проявления болезни. Зато блестяще «разгадали» в чём дело, составители «истории болезни» семь лет спустя после смерти поэта, не проводя эксгумации и, по сути, не имея никаких медицинских документов.
Между тем, мольба о помощи Любови Дмитриевны и письмо М. Горького остались почему-то совершенно не расслышанными. Консилиум врачей, созванный 18-июня, подтвердил всю серьёзность болезни. И тогда Л.Д. Блок 21 июня снова обращается за помощью к Горькому. 23 июня Горький лично обращается к Ленину с заключением консилиума врачей. Ленин опять-таки почему-то направляет документы на Лубянку, в ЧК-ОГПУ к Менжинскому, который их притормозил. Узнав об этом, А.В. Луначарский обращается от себя и от имени М. Горького с письмом в ЦК партии, копию посылает Ленину, пытаясь убедить, что единственной возможностью поправить здоровье Блока – это «временный отпуск в Финляндию»: «Просим ЦК повлиять на т. Менжинского в благоприятном для Блока смысле». Письмо Луначарского Ленин направляет Менжинскому с припиской: «Тов. Менжинский! Ваш отзыв? Верните, пожалуйста, с отзывом». Менжинский же предлагает создать условия для лечения Блока в санатории в пределах России, зная, что таких санаториев в то время не было по причине полной разрухи в стране.
Просьба Луначарского и Горького о спасении Блока почему-то рассматривается на заседании Политбюро 12 июля под председательством Ленина. Члены Политбюро соглашаются с Менжинским и выносят решение: Блока не выпускать. Тогда Луначарский 15 июля вновь отправляет в ЦК большое эмоциональное письмо. «Высоко даровитый Блок умрёт недели через две, – писал Луначарский, – и тот факт, что мы уморили талантливейшего поэта России, не будет подлежать никакому сомнению и никакому опровержению». 23 июля, через неделю, Политбюро пересмотрело своё решение, и Блок наконец-то, получил разрешение лечиться за границей.
Но он был уже настолько слаб, что ехать один никуда не мог. Началось оформление документов для сопровождающей его жены, Л.Д. Блок, которые отправлялись в Москву, где и получались паспорта. В Москве анкета Л.Д. Блок почему-то «теряется». Словом, паспорта не понадобились. 7 августа 1921 года Александра Блока не стало.
Надо быть очень уж предвзятым или наивным человеком, чтобы во всей этой истории увидеть лишь бумажное крючкотворство и не различить единого замысла, имеющего целью не выпустить всё-таки Блока за границу. Ведь Сологуба отпустили, а умирающему Блоку отказали… Точнее дотянули до такого положения, когда никакая поездка, никакое лечение уже не понадобились. Трудно не согласиться с Владимиром Солоухиным в том, что «Ленина и Менжинского пугала вовсе не лояльность Блока за границей, а то, что европейские медики поставят правильный диагноз и обнаружат, и объявят всему миру, что Блок отравлен. Это единственное реальное объяснение чудовищному решению Политбюро не пускать Блока за границу и вообще всей этой волоките, которую В. Радзишевский назвал канцелярским убийством. Убит Блок был раньше, за несколько месяцев до самого факта смерти, а проволочка понадобилась, чтобы довести начатое до конца и чтобы спрятать концы». («Похоронят, зароют глубоко…». Некоторые соображения в связи с необъяснённой смертью Александра Блока, «Литературная Россия», № 4,1992).
Соображения Владимира Алексеевича Солоухина заслуживают самого серьёзного внимания, так как он вовсе не версии выдвигает, а анализирует доступные факты в их причинно-следственной и психологической связи, кроме того, он называет имя возможного убийцы Александра Блока. А такими «соображениями» так просто, такие глубокие люди, каким был писатель Владимир Солоухин, не бросаются.
Главным, пожалуй, фактом, свидетельствующим о том, что Блок умер не своей смертью, является чудовищное уничтожение по сути всех талантливых писателей в России, устроенное победителями. Особенно писателей народных и из народа. Как понятно, это вытекало из их убеждения о создании «нового», революционного искусства и «новой» социалистической литературы. И вообще – «новой» России. Всё, что имело духовную и культурную преемственность, нещадно подавлялось, рассматривалось как нечто отжившее, как помеха на пути нового строительства. Список уничтоженных поэтов столь страшен, что считать его какой-то издержкой революционного времени никак невозможно, но только как результатом целенаправленной политики – Н. Гумилёв, А. Ганин, С. Есенин, П. Орешин, С. Клычков, П. Васильев, Б. Корнилов, О. Мандельштам, В. Наседкин, И. Поддубный… И если многим из них клеились ярлыки «фашистов», совсем иначе обстояло дело с Блоком, поэтом известным, «принявшим» революцию, в числе первых деятелей культуры, пришедшем на службу новой власти. Тут нужны были особые, тонкие подходы. И не столь важно, на каком уровне это делалось – на личностном, из комплекса сальеризма или общественном. Главное, была создана такая идеологическая атмосфера нетерпимости к истинной, традиционной культуре, что, по сути, развязывала руки любому авантюристу, тем более, находящемуся у власти. Такого рода дела, как правило, свершались «по убеждению»…
В августе 1920 года интерес к Блоку вдруг проявляет Лариса Рейснер, неистовая революционерка, партийная функционерка, неудавшаяся, ещё не сформировавшаяся писательница, жена Ф. Раскольникова, командовавшего Балтийским флотом. Непоседливая Л. Рейснер как раз вернулась с фронта, с Волжско-Канской флотилии и у неё случилась «передышка» перед отправлением с дипломатической миссией в Афганистан в апреле 1921 года. Она окунается в культурную жизнь Петрограда. Известно, что Александр Блок представлял её вместе с Сергеем Городецким на вечере Петроградского союза поэтов, ничего не сказав собственно о творчестве. Ведь судя по его записям, она была для него скорее просто женой Раскольникова, чем писательницей.
Ларису Рейснер всё ещё вплоть до сегодняшнего дня настойчиво представляют исполненной революционной романтики, бесконечно преданной делу революции, женщиной русской революции, большевистской Мадонной, Валькирией революции. Вот вышла о ней новая книга Галины Пржиборовской «Лариса Рейснер» («Жизнь замечательных людей», М., «Молодая гвардия», 2008). Казалось бы, что уж в наше время, после разоблачений всех революционных преступлений, после свершения новой «демократической» революции уже следовало бы поспокойнее относиться к «романтике» революции, революционным ценностям, трезво понимая, что «романтика» эта была таковой только для вершителей революции, а для народа это было разорение, кровь, грязь, нищета, из которых пришлось выбираться ценой неимоверных усилий десятилетиями. Казалось бы, уже осознано, что в основе этой революционной «романтики» лежит то, о чём писал с понятной злостью, но верно, по существу, Иван Бунин: «Всё это повторяется потому, прежде всего, что одна из самых отличительных черт революции – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна». Да и для самих вершителей революции «романтика» заканчивалась тогда, когда приходило время расчёта за всё сделанное. А такое время в пробуждённом, неуправляемом революционном хаосе обязательно приходило. Ан нет, «революционные идеалы» всё ещё поддерживаются и вновь навязываются общественному сознанию, как единственно возможные… После всего пережитого в России и переживаемого теперь нами это и вовсе какая-то безотчётная безответственность. Если же сознательная, то тогда – это провокационная, идеологическая агрессия…
Лариса Рейснер была революционеркой потомственной, вышколенная в этом духе отцом Михаилом Андреевичем Рейснер, социологом и правоведом, примкнувшем к РСДРП и познакомившемся с Лениным ещё в 1905 году. Дух бунта, скандала, завышенных самооценок, как видно по всему, всегда витал в этой революционной семье и передался дочери.
Конечно, М.А. Рейснер «прошёл сложный путь духовных исканий и борьбы… ему открывалась перспектива благополучной учёной карьеры. Но столкновения с российской действительностью конца ХIХ века, честность и гражданское мужество учёного заставили его избрать другой путь» (Э. Соловей, «Лариса Рейснер», М., «Советский писатель, 1985). Его душит консервативная, реакционная профессура, а ещё более – «российская действительность», и он уходит в революцию. В переводе с идеологического языка на человеческий, это значит, что благополучной учёной карьеры он сделать не смог, а потому сделал карьеру путём наипростейшим – революционным. А все эти столкновения с «консервативной» профессурой, выдаваемые за некое благородство и гражданское мужество, – есть внесение в учёный коллектив атмосферы скандала, как правило, из-за завышенных самооценок. Такова природа революционера, которую нам давно бы уже пора перестать романтизировать…
Примечательно, что диссертацию он готовил под руководством Александра Львовича Блока, отца поэта, учёного, конечно, «консервативного» толка, с которым он потом разошёлся, как разошёлся и со всеми учёными… Кто бы мог знать, что столкнутся не только М.А. Рейснер с А.Л. Блоком, но их дети – Лариса Рейснер и Александр Блок. Да ещё так столкнутся…
Впрочем, и сам М.А. Рейснер полемизировал с Александром Блоком, причём, по самым важным для поэта вопросам. 13 ноября 1908 А.Блок прочитал доклад «Россия и интеллигенция» в религиозно-философском обществе, а 12 декабря прочитал его в Литературном обществе. Как видно по всему, поэта интересовала реакция на его мысли. 22 декабря по итогам обсуждения доклада он составляет в записной книжке довольно пространный отчёт «Резиме некоторых религиозно-философских и литературных прений (по поводу меня)». Блок отмечает свои главные мысли о соотношении народа и интеллигенции «в защиту не свою, а своей темы»: «Мне ясно одно: П Р О П А С Т Ь, недоступная черта между интеллигенцией и народом – ЕСТЬ… вы не признаетесь в этом только потому, что это слишком страшно. Если есть эта черта между народом и (все растущей) частью интеллигенции – значит – многие осуждены на гибель. И черта есть!»
Можно лишь поразиться в этой записи прозорливости Александра Блока. Но нам важно отметить, что среди его оппонентов был М.А. Рейснер, упрекавший поэта, конечно же, в «реакционности». Другой оппонент – в ненависти к Белинскому: «Я не принимаю только двух упрёков: в «кощунственном реакционерстве» (Рейснер) и в ненависти к Белинскому» (Неведомский). (А. Блок).
Собственно говоря, сам факт такого, догматического обсуждения доклада поэта уже подтверждал его правоту о расколотости общества, и о том, что пропасть между народом и радикальной интеллигенцией есть. А его пророчество о том, что при таком положении «многие осуждены на гибель» просто поразительно…
Отношение к Блоку у Л. Рейснер было вполне революционным. Это видно из издаваемого ею вместе с отцом, никчемному с точки зрения литературной, журнальчике «Рудин». Там её бурный темперамент общественного борца сказался, к примеру, в статье «Через Ал. Блока к Северянину и Маяковскому». Признавая талант Блока, она видела его завершившимся, то есть, по сути отжившим. В «беспорядочном бунте футуризма», её жажде освобождения был ближе, конечно, Маяковский. Это движение через Блока к Маяковскому очень ведь характерное. По сути, оно означает отход от литературы в политику.
И вот почему-то вдруг Л. Рейснер заинтересовалась Блоком, который был ей ни по творчеству, ни по человеческой позиции не то что не близким, но далёким. Она несколько раз встречается с Блоком в 1920 году и в начале 1921 года, до отъезда в Афганистан. Александр Блок был несколько раз у Раскольниковых дома, обедал и ужинал.
Как видно по всему, Л. Рейснер встречается с Блоком не по своей личной инициативе, а по заданию, имевшему цель повлиять на Блока, сделать его «своим» и даже с более конкретным намерением – склонить его к вступлению в партию. Как пишет Э. Соловей в упомянутой книге, «к Блоку Лариса Рейснер проявляет в эту пору огромный интерес и сочувствие. К тому времени относится их дружеская близость, совместные верховые прогулки на острова, долгие беседы, которые Л. Никулин полушутя определил как «содействие перестройке». То есть, как понятно, «перестройке» Блока. Коль такое мнение было в революционной среде, значит неистовая революционерка Л. Рейснер, бесконечно преданная партии и готовая, по её выражению, умереть за неё, действительно с фронта Гражданской войны была переброшена на фронт литературный.
В своих «Воспоминаниях об Александре Блоке» тётка поэта М.А. Бекетова отмечает это неожиданное появление Л. Рейснер в их жизни: «Из Москвы приехала Лариса Рейснер, жена известного Раскольникова. Она явилась со специальной целью завербовать Ал.Ал. в члены партии коммунистов и, что называется, его обхаживала. Устраивались прогулки верхом, катанье на автомобиле, интересные вечера с угощеньем коньяком и т.д. Ал.Ал. охотно ездил верхом и вообще не без удовольствия проводил время с Ларисой Рейснер, так как она молодая, красивая и интересная женщина, но в партию завербовать ей его всё-таки не удалось, и он остался тем, чем был до знакомства с ней».
Но в таком виде воспоминания Марии Андреевны Бекетовой сохранились лишь в берлинском издании её книги 1922 года. В её воспоминаниях об этих же событиях в книге, вышедшей в наше время, мы читаем нечто совсем другое: «В августе состоялось новое, довольно интересное, но мимолётное знакомство. Из Москвы приехала Лариса Рейснер, известная партийная работница и писательница. Она познакомилась с Блоками. Устраивались прогулки верхом, катанье на автомобиле, интересные встречи с угощением. Эти развлечения были, кстати, среди будничного фона тогдашней жизни» (М., «Правда», 1990). Как видим, цепь этого «мимолётного» знакомства и общения в новом издании опущена – никакой агитации в партию коммунистов уже нет. Кто и зачем вносил столь существенную правку в воспоминания тётки поэта?.. Марии Андреевны Бекетовой не стало в 1938 году…
Но прежде зададимся вопросом: мог ли вообще Александр Блок вступить в партию коммунистов? Конечно, не мог. Это было заранее понятно людям, предпринявшим эту сомнительную акцию. Не мог вступить по определению, по самой организации своей творческой натуры, тяготившийся всякой службой, когда без неё ради выживания нельзя было обойтись. Об этом есть и прямые свидетельства его самого. Ещё 30 декабря 1905 года он пишет отцу: «Никогда не стану ни революционером, ни «строителем жизни», и не потому, чтобы не видел в том или другом смысла, а просто по природе, качеству и теме душевных переживаний». А в дневнике 13 июля 1917 года отмечает: «Я никогда не возьму в руки власть и никогда не пойду в партию, никогда не сделаю выбора, мне нечем гордиться, я ничего не понимаю». Конечно, «не понимание» поэта не следует воспринимать буквально, ибо оно проистекало не от действительного непонимания происходящего, а от высокой требовательности к себе. Но коль заранее было ведомо, что склонить поэта к вступлению в партию не удаётся, значит, Л. Рейснер имела какое-то совсем иное задание, а вступление в партию, было, всего лишь, предлогом. Не потому ли упоминание об этом и изымается из воспоминаний М.А. Бекетовой?..
Надо иметь в виду, что Л. Рейснер способна была выполнить любое задание. И такие задания она уже выполняла. Владимир Солоухин приводил один из таких эпизодов из воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам: «Понадобилось арестовать каких-то военных, кажется, адмиралов, военспецев, как их тогда называли. Раскольниковы вызвались помочь в этом деле: они пригласили адмиралов к себе; те явились откуда-то с фронта или из другого города. Прекрасная хозяйка угощала и занимала гостей, и чекисты их накрыли за завтраком без единого выстрела. Операция эта действительно была опасной, но она прошла гладко благодаря ловкости Ларисы, заманившей людей в западню… Лариса была способна на многое…» («Воспоминания», «ИМКА-пресс», 1982).
Дело вовсе не в подлости и коварстве, а в особом типе революционного человека, непременно со сдвинутым разумом и подпорченной душой, на что накладывались ещё непомерные амбиции и эгоизм. Вполне возможно, Л. Рейснер явилась убирать Блока и не по чьему-то чётко сформулированному заданию, а из собственной неудовлетворённости, комплекса сальеризма, из-за несбывшихся надежд поэтессы и писательницы…
В воспоминаниях Надежды Яковлевны Мандельштам есть поразительное утверждение, по существу страшное и безумное: «Все, кого Лариса знала, когда была профессорской дочкой, издававшей нелепый журнальчик и ходившей в гости к поэтам с первыми пробами нелепых стихов, и потом, когда пыталась стать «женщиной русской революции», погибали, не прожив своей жизни». В условиях революционного беззакония это было возможно. Даже понятно с точки зрения психики: она убирала свидетелей своей несостоятельности… Ну нельзя же в самом деле, её торопливые публицистические записи вполне серьёзно выдавать за литературу. Ну разве что это – «новая», «социалистическая» литература, тогда другое дело, но не литература как таковая. И не осознавать этого она не могла. Каких только психологических гримас, причуд и аномалий не делает с людьми революционный хаос, в какие только бездны в нём они не падают. Причём, все без исключения – и вершители революции и их жертвы. Но это же просто чудовищно. Какие же «революционные» идеалы можно высекать всё ещё из этого очевидного несчастья…
Революционерами же Раскольниковы были настоящими, так сказать, первой пробы. Об их образе жизни есть в воспоминаниях той же Н.Я. Мандельштам: «Раскольников с Ларисой жили в голодной Москве по-настоящему роскошно – особняк, слуги, великолепно сервированный стол… Своему образу жизни Лариса с мужем нашли соответствующее оправдание: мы строим новое государство, мы нужны, наша деятельность – созидательная, а потому было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достаётся людям, стоящим у власти…» Куда и подевались идеалы о равенстве и справедливости. Может быть, видя таких новых, «красных» бар Блок и отмечает, что как же простым людям иначе воспринимать революцию, кроме как «грабёж и картёж»… Когда же начнётся отход от революционных идеалов, то есть от революционного хаоса, хоть к какой-то нормализации жизни, Ф. Раскольников выступит с письмом против Сталина. Надо полагать в защиту чистоты этих «идеалов», а по сути, в защиту своего образа жизни «победителей»…
Итак, «мимолётное» знакомство Ларисы Рейснер с Александром Блоком состоялось. В апреле 1921 года она отправляется на новый фронт своей кипучей деятельности и борьбы, на этот раз – дипломатический, в Афганистан. К апрелю этого же года относятся первые угрожающие симптомы непонятной болезни Александра Блока, закончившиеся его неожиданной смертью. Всё произошло вполне в согласии с её убеждениями: «Часто было больно смотреть, не мигая, в раскалённую топку, где в пламени ворочались побеждённые классы, победитель душил побеждённого» (Л. Рейснер). Только мне в эту боль не верится, и не верится потому, что в таких словах чувствуется уверенность, что топка эта предназначена для кого угодно, для «побеждённых классов», но только не для неё. Какая всё-таки наивность…
Как именно, где, при каких обстоятельствах поэту был подсыпан яд, какой именно яд – установить это, уже, пожалуй, невозможно. Да и не криминальная сторона дела нас интересует в первую очередь, а та мотивация, в результате которой, трагедия стала возможной. Но, как писал Владимир Солоухин, «есть у мафии такое понятие – зачистка. После убийства многие месяцы, а то и годы идёт планомерное уничтожение всех, кто хоть что-нибудь знает, не говоря уж об участниках, прямых или косвенных. Как-то мы пропускаем мимо сознания, что убийство Кеннеди, например, повлекло за собой исчезновение при разных обстоятельствах более 120 человек»…
Видимо, настигла такая «зачистка» и Ларису Рейснер. Иначе, трудно объяснить её столь раннюю смерть, имеющую все возможности для лечения, в отличие от Блока. Она скончалась от брюшного тифа 7 февраля 1926 года, не дожив до тридцати одного года… Н.Я. Мандельштам заметила: «Противоречивая, необузданная она заплатила ранней смертью за все свои грехи».
Но ранняя смерть Л. Рейснер была отмечена ещё одним загадочным и трагическим обстоятельством. В Кремлёвской больнице, где она умирала, при ней дежурившая мать Екатерина Александровна сразу же покончила с собой после смерти дочери. Действительно – «часто ли родители кончали самоубийством сразу же после смерти детей?..» (В. Солоухин). Факт настолько необычный и редкий, что не иметь под собой какой-то страшной основы не может. Вполне возможно, что почувствовав неизбежность смерти, Лариса исповедовалась перед матерью, рассказав ей кое-что из своей жизни. И таким образом, невольно напоследок, кроме других своих жертв, прихватила с собой в могилу и мать. Вряд ли, конечно, мать покончила с собой, скорее поплатилась за то, что узнала… От таких фактов до сих пор веет холодком безумия. Объяснимого и понятного, но от этого не становящегося менее страшным. Это, видимо и есть, «потрясающее, безобразное и ни с чем несравнимое в своей красоте лицо революции» (Л. Рейснер). Но это, конечно, не та красота, которая спасает мир…
Было бы непростительным упрощением представлять трагедию гибели поэта только как криминальную. Есть своя несомненная правда в том, о чём говорил Андрей Белый Н.А. Павлович уже после смерти Блока: «Такие как А.А. находятся под особым преследованием сил зла; он это – знал; мы даже говорили об этом. С 1909 года я знал сознательно, что он и некоторые числятся в проскр(ипционном) списке представителей темных окк(ультных) обществ; и что его будут стараться устранить, губя и изнутри, и извне…» («К материалам о Блоке, «Литературное наследство», том девяносто второй, книга третья, М., «Наука», 1982).
Читай, племя младое и незнакомое, книгу «Лариса Рейснер», вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей» в издательстве «Молодая гвардия», так сказать новинку «книжного рынка». Учись жить, учись делать жизнь с людей замечательных…
Остаётся и по сей день таинственной загадочная история перенесения праха Александра Блока со Смоленского кладбища. Через двадцать три года после похорон вдруг предпринято перезахоронение поэта… Официальной версией было то, что Смоленское кладбище якобы собираются закрывать и ликвидировать. Но оно существует и по сей день… Кощунственность этого действа состоит не только в том, что прах поэта и его родственников потревожили, но и в том, что теперь он находится, в специально «освобождённом» для этого семейном склепе баронов Швахенгейм…
Не может не поражать и то, что неужели в измученном блокадой Ленинграде, в 1944 году, не было более важных задач по восстановлению и налаживанию разрушенной войной жизни, кроме, как таскать с места на место останки великого поэта? Неужто, эта задача была в то время первостепенной? Видимо, кто-то уж очень крепко помнил о тайне гибели Александра Блока, если даже в такое, неподходящее время предпринял его перезахоронение… Совершенно очевидно, что этот факт может свидетельствовать только об одном: кто-то уж очень боялся эксгумации, анализа и установления истинной причины смерти поэта. Перезахоронение же совершалось, как свидетельствовали очевидцы, небрежно, кости перевозились в каком-то ящике, где было возможно не только их смешение, но и подмена. Вполне возможно, что только ради этого и было предпринято это странное перезахоронение…
Перенесение праха А. Блока со Смоленского кладбища на Литераторские мостки Волкова кладбища 26 сентября 1944 года оказалось неожиданным даже для литераторов. Литературовед Д. Максимов, присутствовавший подростком на похоронах А. Блока в августе 1921 года, стал очевидцем перенесения праха в сентябре 1944 года. Об этой странной акции ему сообщил по телефону старший коллега по кафедре русской литературы в Ленинградском педагогическом институте В.С. Спиридонов. Причиной перезахоронения было якобы то, что «Смоленское, согласно каким-то предначертаниям в сфере городского строительства, предназначено к уничтожению». Как писал Д. Максимов, «о решении перехоронить Блока мне не было ведомо до этого телефонного разговора и услышанное известие меня поразило».
Понятно потрясение Д. Максимова от такого «безсознательного кощунственного замысла», от такой акции, от такого поступка, «на который решились душевно слепые люди»: «С борта удалявшегося ящика свешивался и волочился по земле, длинный, чёрный, жалкий лоскут – остаток одежды покойного. Этот лоскут в смене впечатлений от пережитого этим утром врезался как последняя невыносимая подробность…»
Были вскрыты и могилы родных А. Блока – деда А.Н. Бекетова и его матери Александры Андреевны, – «Любови Дмитриевны здесь не было: могила её, как мне сказали, находилась почему-то (не хватило места?) на лютеранском участке Волкова кладбища, – откуда вскоре её также перенесли на Литераторские мостки к Блоку».
Новое захоронение поэта на Волковом кладбище происходило «по-деловому», «без церемониала»: «Потрясающие обстоятельства этих вторичных похорон я узнал позже, через большой промежуток времени. Мне рассказали, что Блок и его родные были зарыты в чужом могильном склепе (открытого типа), обнесённом каменным бортом, на месте выброшенных по этому случаю мёртвых хозяев склепа, прежних его обитателей, – неких баронов Швахенгейм и ещё двух покойников. И рассказывающие мне, решили также, ознакомившись по моей просьбе с кладбищенскими документами по этому делу, что инициаторам и исполнителям этой чудовищной, кощунственной операции, очевидно, и в голову не приходило (есть основание так думать), что они, поступая таким образом, оскорбляют память Блока и Бекетовых и нарушают этические и правовые нормы, обязательные в обиходе культурного человека… В заключение можно прибавить, что это кладбище, слава богу, до сих пор стоит нетронутым, а следовательно и перенесение праха Блока, присоединение его к святому кладбищенскому профсоюзу русских писателей, оказалось в конце концов, ненужным и пожалуй вредным. Ленинград. Октябрь 1978» (Д. Максимов. «Мемоria о перенесении праха Ал. Блока», «Литературное обозрение», № 5, 1987). Имя литературоведа Д. Максимова – в траурной рамке…
Разумеется, «исполнители» этого кощунства, литераторы и вообще граждане, измученные немецкой блокадой города не могли знать истинной причины перенесения праха А. Блока. Но её знали, не могли не знать «инициаторы» этой кощунственной акции…
И если, как писал Владимир Солоухин, подмена костей была возможной, тогда строки Александра Блока: «Когда под забором, в крапиве/ Несчастные кости сгниют», – оборачиваются жутким пророческим и вместе с тем страшным смыслом.
Пётр ТКАЧЕНКО, литературный критик, публицист, прозаик, издатель авторского литературно-публицистического альманаха «Солёная Подкова», составитель и издатель первого за всю историю словаря «Кубанский говор»
Литературно-критическая повесть «Пред ликом родины суровой я закачаюсь на кресте…» о тайне смерти А. Блока. вышла в книгах:
П. Ткаченко. «Трагические судьбы русских писателей: М. Лермонтов, А. Блок, А. Фадеев, М. Шолохов, М. Цветаева, Н. Рубцов, В. Белов, Ю. Кузнецов» М., «Звонница-МГ, 2020. (Серия «XX век: Лики. Лица. Личины.»)
П. Ткаченко. «Никем не званый…» Александр Блок в поисках образа России. М., «Звонница–МГ». 2023. (Серия «ХХ век: Лики. Лица. Личины»).
Материал к публикации подготовила Катерина Беда