Шахматовский угол рая
Шахматово! Это слово, это понятие, этот звук стали уже привычными в устах широкого круга читателей и почитателей таланта великого русского поэта Александра Блока. Теперь уже совершенно ясно, что это не просто небольшая усадьба, не просто группа строений сельского типа, расположенных в живописнейшем месте Подмосковья. Шахматово – это, такая духовная величина, такой аспект творчества великого поэта, такой угол зрения на его наследие, через которые, может быть, только и открывается народность поэта, тема России в его творчестве, во всей её глубине и трагизме. Ведь, говоря о России Блока, нам представляются, прежде всего, не только сельские виды, открывается «бесконечная даль, и шоссейная дорога, и всё те же несбыточные щемящие душу повороты дороги», предстаёт «путь, открытый взорам», где поэт был «всегда один и в союзе с Великим», видится и слышится как: Улыбается осень сквозь слёзы, В небеса улетает мольба, И за кружевом тонкой березы Золотая запела труба.
Шахматово живёт в нашем сознании как понятие художественное, образное и символическое, где «покоится ноша мира сего», где поэту удавалось «находить в себе хорошую простоту и научиться не щадить красок спокойных и равномерных». Шахматово для поэта было понятием и этическим, и эстетическим, характеризующим один из пределов колебания его духа, пределов, где поэт постигал простые и здоровые формы жизни.
В письме к А. Белому от 5 июня 1904 года из Шахматова он писал: «Страна, в которой я теперь живу, – «голубая тюрьма» и «зелёная планета» (то и другое явственно в хорошую погоду), где я могу рыть землю и делать забор. От этого у меня исчез даже «почерк», и руки дрожат от топора и лопаты». Шахматово становится для поэта мерилом вещей этого мира… В письме к А. В. Гиппиусу от 23 февраля 1904 года он удивительно органично и естественно употребляет его для характеристики поэта К. Бальмонта: «Но он способен нанять извозчика на зелёную планету и заплатить только полтинник». Причём от такого обыденного употребления расширяется смысл и значение самого этого понятия – «зелёная планета». То Шахматово представляется А. Блоку сказочной, мифологической Валгаллой (по скандинавской мифологии – это дворец, где пребывали павшие в сражениях герои).
Причём такое сравнение связано не только со скандинавской мифологией, но и с русским фольклором. Ведь «в нашем народе, – как писал А. Афанасьев, – существует примета, что постройка нового дома влечёт за собой смерть хозяина» (Поэтические воззрения славян на природу. – М., 1865). Именно после этого, перестройки шахматовского дома в 1910 году облик Шахматова изменяется для поэта. Всё чаще он отмечает, что Шахматово стало не таким…
Это трепетное, высокое отношение Блока к Шахматову передавалось и другим его обитателям. Жена Любовь Дмитриевна, например, писала в письме к нему 14 июня 1908 года: «В душе моей растёт какое-то громадное благословение тебе и всему Шахматову, всем вам. Благословенная, обетованная страна и в ней желанный, любимый, милый мой ты». И несколько позже после длительной гастрольной поездки, в определённой мере чувствуя свою вину за то, что так складывается их жизнь: «Может быть, приеду в Петербург, когда ты будешь там, это мне будет легче, а то мучительно стыдно Шахматова, нашего дома и сада, пока я не очистила свою душу совсем от всего, чего так мучительно стыдно…». Как видим, и для Любови Дмитриевны Шахматово – понятие этическое, нравственное. И как бы дополняя и конкретизируя её мысль, А. Блок заносит в записную книжку 1908 года: «Земля обетованная – путь. Тайная сущность «Песни судьбы» – в том, что знаю пока я один – и сам не угадаю. Рогачёвское шоссе, Покровское, – Ивлево…».
Шахматово проходит через всю жизнь А. Блока. Это не просто место жительства и тема творчества. Здесь «длились» часы, «мировое несущие». Поэтому через Шахматово мы можем глубже узнать поэта. Через Шахматово проходят, пожалуй, все основные проблемы его художнического мира.
Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,
Молодеет душа.
И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку,
Не дыша.
…Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю,
Старый дом глянет в сердце моё,
Глянет небо опять, розовея от краю до краю,
И окошко твоё.
Примечательно, что приближение, возникновение звука музыки, из которой рождались стихи, прямо связано со «старым домом». Понятно, что это тот звук, который извещает «зачатие новой души, неизведанных сил», тот звук, который вырастает в громадное обобщение в стихотворении «Художник»:
В жаркое лето и в зиму метельную,
В дни ваших свадеб, торжеств, похорон,
Жду, чтоб спугнул мою скуку смертельную
Лёгкий, доселе не слышанный звон.
На отношение Блока к Шахматову прямо отражалось то, над чем он думал, те душевные терзания, которые он переживал. Если сначала Шахматово было тем углом, где отдыхала его душа, где набиралась сил для новых сражений, где поэт собирался с мыслями, где происходила «переоценка ценностей», как он писал в письме к Е. Иванову в 1906 году: «И опять «переоценка ценностей», как каждое лето. …здесь время идёт вдвое-трое тише, чем в людных местах». То позже, когда «мировой водоворот» стал «засасывать в свою воронку почти всего человека», когда мировой пожар стал разгораться в крови, когда честный человек не мог уже оставаться в стороне от назревающих и происходящих событий, Шахматово перестаёт быть для поэта тихим и благоговейным уголком.
Уже в 1911 году он писал Любови Дмитриевне: «Прости, что я писал тебе злые письма, но в Шахматово всегда обо всем беспокоишься больше, чем где бы то ни было. Очевидно, тишина и глушь возбуждают беспокойство». То есть те же тишина и глушь имеют теперь совершенно противоположное значение.
Что это были за годы для поэта? Это было время его мучительных размышлений о судьбах России и первой русской революции. «К 1911 г. относится, по крайней мере, на мой личный взгляд, некое неожиданное увлечение А.А. общественностью, – писал В. Н. Княжнин. – А.А. скупил целую серию революционных книжек, выпущенных в предшествующие годы, попрятавшихся в глубь прилавков букинистов за время активного напора реакции 1907–1909 гг. и снова вынырнувших на свет к 1911 г.» «Тихий дом» перестаёт быть тихим:
Милый друг, и в этом тихом доме
Лихорадка бьёт меня.
Не найти мне места в тихом доме
Возле мирного огня!
Октябрь 1913 г.
И в том же 1913 году заносит в дневник: «Все говорят об оздоровлении, об «оживлении», о «нравственности». …Пройдёт ещё пять лет, и «нравственность» и «бодрость» подготовит новую революцию (может быть, от них так уж станет нестерпимо жить, как ни от какого отчаяния, ни от какой тоски)»…
Примечательно, что именно в Шахматове впервые прозвучали знаменательнейшие для революционной эпохи стихи:
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль…
«Зелёная планета» погрузилась в лиловые миры революции, обагрилась «закатом в крови». Конечно, ещё будет в Шахматове «прекрасная жизнь», но о ней уже будет говориться с некоторыми уточнениями. «Здесь прекрасно жить, мне бывает легко, как давно не бывало, когда чувствуешь только природу кругом, – писал он в последний год своего пребывания в Шахматове в письме к Любови Дмитриевне 9 июля 1915 года. – Но часто всё-таки и не легко, очень уж мысли мои спутаны и невеселы, и «возраст критический». И уже 2 мая 1917 года, когда Шахматово ещё было целым, не разорённым, но увидеть которое поэту уже не было суждено, он писал в письме к матери: «Вас в Шахматове я плохо себе представляю в этом году».
Шахматово продолжает жить в его душе какой-то огромной, безмерно значимой величиной и тогда, когда туда приехать было уже невозможно. Именно поэтому он пытается найти что-то адекватное ему, напоминающее ему Шахматово. «…Страшно люблю Шуваловский парк, – писал он матери 16 июля 1917 года, – как будто это второе Шахматово и как будто я там жил, так что мне жалко уходить оттуда…».
Было бы более чем наивным представлять дело так, что Шахматово было для поэта лишь местом соприкосновения с природой, эдакого созерцательного отдохновения на её лоне, местом «возврата» к природе городского человека, от неё отошедшего.
Здесь, соприкасаясь с природой, общаясь с народом, поэт постигал главное противоречие своего времени, основной его соблазн, носивший тогда острые формы, это противоречие, всё ещё сохраняющееся и в наши дни, – противоречие между цивилизацией и культурой, между средством жизни – цивилизация, прогресс, и духовной сущностью человека, остающейся неизменной, неизбежно выдвигающей неразрешимый вопрос о цели человеческого бытия. Это основное противоречие ставит в альтернативные, взаимоисключающие положения веру, искусство, науку: «Жизнь» так бескровно и безвольно /Пытала дух, как никогда…».
В статье 1905 года «Краски и слова» поэт пишет о благотворном влиянии природы на человека: «Только часто соприкасаясь взором к природе, отдаваясь свободно зримому и яркому простору, можно стряхнуть с себя гнёт болезни слов расплывчатых и неуверенной мысли». Никакое «слияние» с природой невозможно. Всякое «слияние» с ней, «возврат» к ней, как правило, оборачиваются варварством и падением человека. Только шествием через провалы метафизического разума можно вновь обрести равновесие. Возможен возврат только к «стихии народной», «свободно парящей, не отрываясь от земли». То есть к тому вечному и надличностному, что соединяет людей в единое сообщество с неустранимой ничем взаимозависимостью и взаимоответственностью.
В статье 1919 года «О реализме» Блок как раз и пишет об этом неслиянии человека с природой: «Человек от века связан с природой, со всеми её стихиями; он борется с ними,
любит их, он смотрит на них одновременно с любовью и враждой. Эта связь со стихией есть связь романтическая». В дневнике Михаила Пришвина 1953 года, всё ещё ведущего свой молчаливый диалог с поэтом и много лет спустя после его смерти, есть характерная запись: «Помню, Блок, прочитав какую-то мою книгу о природе, сказал мне: – Вы достигаете понимания природы, слияния с ней. Но как вы можете туда броситься?»
Об этом нарушении извечного равновесия между природой и человеком поэт размышлял в статье 1919 года «Крушение гуманизма»: «Утратилось равновесие между человеком и природой, между жизнью и искусством, между наукой и музыкой, между цивилизацией и культурой – то равновесие, которым жило и дышало великое движение гуманизма…
Одним из основных мотивов всякой революции – мотив о возвращении к природе; этот мотив всегда перетолковывается ложно; …жизнь природы измеряется не так, как жизнь отдельного человека или отдельной эпохи».
Александр Блок постоянно стремился в Шахматово, хотел здесь жить и жил всей полнотой духа. «От слов, в которых я окончательно запутался и изолгался, я, как от чумы, бегу в Шахматово», – пишет он матери 12 апреля 1910 года. Особой ценностью открывается Шахматово после заграничных поездок поэта. В письме к жене 21–22 августа 1913 года он пишет: «Мне здесь жить очень хорошо, тихо, я понемногу собираюсь с мыслями, растерянными в паршивой Франции, но ничего ещё не делаю, всё очищаю сад от суши и гуляю… Если бы ты знала, как здесь тихо и хорошо, ты бы приехала. После заграницы ценишь всё подлинное особенно».
Примечательно, что и дед поэта А.Н. Бекетов, побывав во Франции, отзывается об увиденном там подобным образом. В письме из Парижа он писал, что не обольщается «превосходно устроенным городом», «великолепной индустрией», «блеском новой жизни с её мизериями, очень ясно проглядывающими из-под зеркал и позолоты… Под именем мизерий я, впрочем, подразумеваю не бедность, а всякую адость, о которой длинно распространяться». Затем А. Н. Бекетов пишет очерк «Париж», в котором подводит итоги своих впечатлений: «Аккорд, подымающийся с берегов Сены, этот сложный аккорд резок и криклив, в нём громче всего раздаются ноты бешеного, необузданного разгула, но глухие, важные и сдержанные ноты, исходящие из потаённой глубины высокого разума нации, не перестают звучать среди свиста, завывания, звяканья и бряцанья тех бубенчиков, прицепленных на том шутовском колпаке, который нахлобучил на себя этот город. …Основные характеры народов, несмотря на всякие невзгоды и исторические насилия, сохраняются веками и тысячелетиями, а у нас думают гимназическим образованием переделывать людей, которых, притом, и переделывать не нужно, ибо где можно найти во всей Европе более основательного и разумного человека, чем наш русский простой человек» («Литературное наследство». т. 92, книга четвёртая. – М., «Наука», 1987).
Через полвека Блок, побывав в Париже, скажет: «Я не полюбил Парижа, а многое в нём даже возненавидел». И в стихах:
Ты видел ли детей в Париже,
Иль нищих на мосту зимой?
Примечательно и удивительно, что Блок противопоставляет Шахматово не только Петербургу, но и Парижу. Это было подлинное поколение образованных русских людей, не ведавшее ещё лукавой, лакейской, расхожей формулы: «Увидеть Париж и умереть»…
Теперь Шахматово на литературной карте России обозначено, кажется, прочно. С 1970 года в Шахматове и в Солнечногорском районе стали проводиться ежегодные блоковские праздники поэзии (в первое воскресенье августа).
Стали проводиться благодаря подвижнической деятельности литературоведа Станислава Стефановича Лесневского. Я и познакомился с ним летом 1973 года в селе Тараканово, где он создавал в здании местной земской школы выставку Александра Блока. Теперь создан и успешно работает Государственный историко-литературный и природный музей-заповедник А. А. Блока.
Впервые же в Шахматово я пришёл зимой 1972 года, изрядно поблуждав по лесам, пока нашёл это дорогое, тогда заросшее лесом и бурьяном и занесённое снегом, место. В качестве компаса у меня была книга Лидии Борисовны Либединской, вышедшая в Детгизе. Теперь уже и припомнить не могу, почему именно Блок пленил меня с ранней юности. Мне как-то сразу уяснилось, что он – не один из поэтов так называемого «серебряного века», но центральная фигура рубежа веков, тогда ещё со смутно угадываемой миссией, какая в нашей литературе выпадала разве только А. С. Пушкину. И что было характерно – не только его стихи меня пленили, но весь его образ мира, который мне представлялся удивительно цельным. Может быть, потому я и обратился к Блоку, что в его наследии нашёл мучительные думы о революции, о её причинах, природе и последствиях. Я же размышлял о трагической участи своих дедов-казаков, о феномене казачества, только России свойственном. И по какому-то провидению после окончания Владикавказского высшего общевойскового военного училища был направлен к первому месту своей офицерской службы именно в блоковские места Подмосковья.
С тех пор Шахматово и стало местом моих постоянных паломничеств. Было трогательно видеть «огромный тополь серебристый», помнящий ещё Бока. А среди высокой крапивы находить разноцветные стёкла:
И серый дом и в мезонине
Венецианское окно.
Цвет стёкол – красный, жёлтый, синий,
Как будто так и быть должно.
Мои блуждания по блоковским местам не были, конечно, просто каким-то досужим увлечением, так как поступив на заочное отделение по семинару литературной критики Литературного института имени М. Горького, я готовил работу «При свете мифа» (о фольклоризме в творчестве Александра Блока), которую и защитил в 1982 году. Уже тогда, когда только начались проводиться праздники поэзии и сюда стали приходить люди, когда ещё не была восстановлена усадьба, Шахматово представлялось мне каким-то бесконечным миром. Но я так редко находил подобное понимание у других литераторов. И, как скрытая полемика со всевозможными обвинителями поэта, тогда у меня сложилось стихотворение:
Шахматово
Он жил, когда был мир огромным,
И этот мир вошёл в него.
Поэт, он должен быть бездомным,
Чтоб люди к дому шли его.
Теперь нам ясно в каждом слове,
Кто был богат, кто духом нищ,
Но мы усадьбу восстановим
По образцу своих жилищ.
И оттого подступит жалость,
Что мы не ведаем пока –
Здесь ничего не разрушалось,
Здесь создавалось на века.
О чём-то близком и знакомом
Поёт малиновка в кустах.
Дом должен быть, коль имя дома
Тревожно стынет на устах.
За многие годы у меня выработалось какое-то особое ощущение – каждый август так или иначе становится блоковским, даже тогда, когда по каким-то причинам мне не доводилось бывать на празднике поэзии. И каждый раз по-иному. И каждый раз открывается что-то, ранее не замечаемое. Теперь мне думается о том, что Шахматово в поэтическом мире Александра Блока, через которое открывается народность его творчества, остаётся осмысленным всё-таки не в должной мере.
Как нерасторжимо было связано Шахматово с судьбой поэта! Ведь последними думами его были думы о Шахматове. В набросках продолжения второй главы поэмы «Возмездие»: Огромный тополь серебристый
Склонял над домом свой шатёр,
Стеной шиповника душистой
Встречал въезжающего двор.
Он был амбаром с острой крышей
От ветров северных укрыт.
И можно было ясно слышать,
Какая тишина царит.
Как трудно поэт прощался с Шахматовым! С Шахматовым он прощался так же трудно, как и умирал… Прощание с Шахматовом стало для него, по сути, прощанием с жизнью: 14 апреля 1918 Потом ночью – сны: Шахматово, даль с балкона, наша семья… 22 сентября 1918 Снилось Шахматово – а-а-а… Отчего я сегодня ночью так обливался слезами в снах
о Шахматове… 20 марта 1919
Сны, сны, опять! Шахматово – по-особенному.