3. Итак, толкование поэмы «Двенадцать» будет неполным без рассмотрения того, что же изображено поэтом в «Скифах». Нельзя не заметить того, что с того времени, как вполне определился «непроглядный ужас жизни», чреватый великой грозой, способной снести всё в Отчизне, то есть с первой революцией и началом мировой войны, Блок последовательно обращается к теме Родины, к вере, Христу и в равной мере – к Пушкину. В последний период жизни поэта Пушкин, как известно, занимал особое место в его сознании и душе, как абсолютно безусловная духовная и культурная величина. «Подражать ему нельзя, – пишет он в дневнике 17 января 1921 года, – можно только «сбросить с корабля современности» (сверх биржевика, футуристов, они же – «мировая революция»). И всё вздор перед Пушкиным, который ошибался в пятистопном ямбе, прибавляя шестую стопу. Что, студия стихотворчества, как это тебе?» Только одни эти свидетельства отметают всякие, как совершенно несостоятельные, умозрительные рассуждения о том, что Блок якобы предварил истерические вопли рапповских критиков и открыл дорогу «романтической» поэзии насилия. Блок пишет статью-доклад о Пушкине «О назначении поэта». Примечательно, что его последнее стихотворение – тоже о Пушкине – «Пушкинскому Дому»:
Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему.
Обращается он к Пушкину и в «Скифах». Не прямо, но пишет стихотворение как бы с думой о Пушкине. 21(8) февраля 1918 года поэт делает примечательную запись в дневнике: «Лундберг. Скифы соответствуют «Клеветникам России». Случаются повторения в истории». Евгений Германович Лундберг работал в научно-исследовательском центре при советском посольстве в Берлине. Он извещал Блока о том, что образовавшееся там издательство «Скифы» будет издавать его книги на русском, немецком и других языках. Блок отвечает Лундбергу, что это для него весьма важно «как с внутренней, так и с внешней стороны». И предоставляет издательству «Скифы» в лице Е. Г. Лундберга «полное и исключительное право на издание на русском, немецком, французском и других языках моих стихотворений, статей и драм, на защиту моих интересов и на ведение переговоров от моего имени с берлинским театром, с Бургтеатром в Вене и другими по поводу постановки вышеуказанных драм». Лундберг, кажется, первым почувствовал, что стихотворение Блока «Скифы» по своему пафосу и направленности, соответствует пушкинскому – «Клеветникам России».
Но не только он заметил это. 8 апреля 1918 года Блок отмечает в записной книжке: «Р. В. Иванов – на Лиговке (Предложение Адамовича. Издание статей). Читал мне отрывки из своей статьи обо мне («Двенадцать» сравнивает с «Медным всадником», а «Скифы» – с «Клеветникам России»)». Имеется в виду статья Р. Иванова-Разумника «Испытание в грозе и буре («Двенадцать» и «Скифы» А. Блока)», в которой тот даёт точную мировоззренческую характеристику «Скифам» в их соотношении с поэмой «Двенадцать», определяет творчество Блока в общей картине русского поэтического сознания: «Формы рабства и казни менялись с веками, становились всё утончённее и больнее: от рабства физического – к экономическому, от рабства экономического – к духовному. …Так и у А лександра Блока. Если поэму «Двенадцать» мы поставим в ряду «Медного всадника», то в ряду «Клеветникам России» надо поставить его вслед за «Двенадцатью» написанных «Скифов»… «Скифы» с новой силой ставят старый, вечный вопрос – о Востоке и Западе, о России и Е вропе… У В остока, у России свои задачи, и нет силы, которая бы стала на их пути… Вопрос остался в прежней силе, но при глубочайшем внутреннем своём изменении…».
Завершив работу над «Двенадцатью», Блок сразу же, 29 января, пишет «Скифы» и делает такую запись: «27–28 января. «Двенадцать». 29 января. Сегодня я – гений». То есть слова «Сегодня я – гений» поэт относит к «Скифам», а не к «Двенадцати», как полагали многие исследователи. А это коренным образом изменяет самооценку поэтом и поэмы, и стихотворения…
Если в «Двенадцати» происходившее в России Блок пытался постичь с точки зрения духовно-мировоззренческой, как внутреннее дело страны и народа, то в «Скифах» он видит это не как локальное, но как мировое явление. Если в «Двенадцати» – «старый мир» довольно абстрактен, в конце концов, – как не революционный, а значит, и не прогрессивный, как его и понял Иванов-Разумник, то в «Скифах» – «старый мир» конкретен. Если в «Двенадцати» – враг незримый, отчего строки: «И винтовочки стальные на незримого врага» звучат даже иронически, то в «Скифах» он вполне зрим: «И вы, глумясь, считали только срок, / Когда наставить пушек жерла!» Если в «Двенадцати» – Россия революционная, то, в «Скифах» – вековая: «Вы сотни лет глядели на Восток, / Копя и плавя наши перлы…».
Наконец, для уподобления «Клеветникам России» и «Скифов» дают повод смысловые и чуть ли не текстуальные совпадения:
В «Клеветниках России»:
Иль мало нас?
В «Скифах»:
Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.
В «Клеветниках России»:
Так посылайте к нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России
Среди нечуждых им гробов.
В «Скифах»:
Придите к нам от ужасов войны…
В то же время «Скифы» не дают никакого повода к тому,
чтобы видеть здесь лишь торжество физической силы. Скорее
наоборот:
Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью!
…Придите в мирные объятья!
Пока не поздно – старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем – братья!
Гениальность Блока в том и состояла, что за революционным хаосом, где так легко случайное и преходящее принять за истинное, он разглядел извечную мировую закономерность, которая и до сих пор остаётся неизменной: «Для нынешних дней, для начала XXI века характерна всё та же мучительная неспособность России прибиться ни к Западу, ни к В остоку…» (Сергей Земляной. ЛГ, № 25, 2003). Правда, это само по себе уже указывает на то, что ни к Западу, ни к Востоку России прибиваться не следует, что это посредническое положение и есть её истинное место в мире, её свойство, и её крест, что она – самодостаточная цивилизация. Но, несмотря на эту очевидность, наш современник недоумевает и никак не может смириться с этим объективным положением: «Россия в ХХI веке продолжает оставаться в межумочном положении между Востоком и Западом».
Но это положение России есть извечная объективная реальность. Почему же она выставляется как межеумочность, то есть недоразумение? Ведь стань Россия так или иначе Востоком или Западом она перестанет быть сама собой… То есть нарушится её естественность, чреватая действительно «межеумочностью»… Ну а почему наш современник так легко и беспечно оперирует такими вопросами, как «Быть или не быть России», с явным уклоном в сторону «не быть», сказать трудно. Значит, таково состояние души и ума, провиденное ещё Блоком: «Что делать, ведь каждый старался свой собственный дом отравить…» При этом где он, этот интеллектуал, будет жить, когда Россия быть перестанет, он пока не думает, об этом он схватится за голову потом…как уже было в нашей истории. Значит, революционная ситуация, а с нею неизбежное умопомрачение всё ещё продолжается или старательно поддерживается в умах и душах.
Помимо извечного положения России между Западом и Востоком («Мы, как послушные холопы./ Держали щит меж двух враждебных рас…»), Александр Блок в стихотворении «Скифы» провидит новое положение России в мире («Но сами мы – отныне вам не щит. / Отныне в бой не вступим сами…»), как самодостаточной цивилизации. «И этот путь есть сама Россия», – вторит он за Н. Гоголем. Как сказали бы сегодня, – это и есть идеология России… Именно это в советский период нашей истории и уравновешивало мир, пока он вновь не сорвался в трагическую однополярность, чреватую бесконечными беззакониями… Это новое положение России в мире, провиденное Блоком и позже реально существовавшее, не хочет и не может признать либеральная мысль, утаивая его в бесконечных идеологических и политических словопрениях…
Итак, можно сказать о том, какие безусловные ценности исповедовал Александр Блок во время «крушения мира». Он обращается к Родине, к судьбе России, признавая в конце концов её самодостаточность. После мучительных раздумий он оставляет право народа на свою исконную веру, не впадая в богоискательство, несмотря на все искусы своего богоборческого времени. И наконец он обращается к Пушкину, видя в нём идеал поэта, – сына гармонии, выразителя народного самосознания, ибо Пушкин, по словам Достоевского, приходит в самом начале правильного самосознания нашего.
И не просто обращается к Пушкину, но просит у него помощи («Дай мне руку в непогоду, / Помоги в немой борьбе!..»). Тем самым Блок явил идеальный пример поэта как для своих современников, так и для нас, переживающих подобное, невнятное время. Он как бы указал на то, как должен вести себя человек в «непогоду», чтобы не пропасть, не затеряться в этом ужасном мире, чтобы его любить («Но я люблю сей мир ужасный…»), ибо скажу словами Пушкина – «нет истины, где нет любви»… Многие ли сегодня находят в себе силы, чтобы следовать этим трудным путём?.. Даже Николай Рубцов, безусловно, выразивший умонастроение и духовное состояние целого поколения, являет нам подчас не страдальческую любовь к Родине, хотя есть у него и это, но какую-то требовательную: «Я пришёл к тебе в дни непогоды, / Так изволь – хоть водой напои…».
Справедливость логики моих размышлений подтверждается и тем, что, как только в наши дни, что называется, запахло новой революцией, «демократической», начались нападки на Блока, на его патриотизм, на его «Скифы», хотя патриотизм поэта уж никак не назовёшь непросвещённым. Значит, мешает всякий патриотизм. И что характерно, упрёки Блоку и через сто лет после его смерти выставляются не столько в связи с поэмой «Двенадцать», а именно в связи со «Скифами». И поскольку литература у нас по старой «прогрессивной» социологической привычке понимается не как самодостаточная, ничем не заменимая ценность, а как подручный материал для чего-то, «Скифы» Александра Блока оказались основным препятствием для внедрения новых, на сей раз уж точно «передовых» преобразований. И, действительно, во время приготовления новой революции была предпринята дискредитация патриотизма, ибо с ним никак невозможно было проскочить в «мировую цивилизацию».
Литературная критика и литературоведение по давней недоброй «традиции», сложившейся отнюдь не в советское время, а ещё во времена революционных демократов позапрошлого века, являются у нас зачастую делом идеологическим и даже политическим. Остаются они таковыми и теперь. Причем, когда, кажется, никто не принуждает сводить всё богатство литературы, то есть духа человеческого, к аскетизму и убожеству идеологии. То есть какие идеи в ходу среди правящей «элиты», те покорно и обслуживает литературоведение. Скажем, если теперь народ не в чести, ибо – что уж там говорить – он ограблен и унижен, а «элита» – высокомерна и эгоистична, тут же появляются «исследования» типа статьи Виктора Есипова «Об одном трагическом заблуждении Александра Блока». Да ещё где – в «Вопросах литературы»! (март–апрель, 2002). При этом, собственно, тексты не столь важны, ими манипулируют как угодно, представляя не то, что в них действительно есть, а то, что хочется в них увидеть согласно своим сиюминутным соображениям, а может быть, и убеждениям. Очевидным и удивительным является то, что подобные «пересмотры» русской литературы, вне зависимости от того, осознают это авторы или нет, находятся в русле новой губительной идеологизированности, по сути, обслуживают «натиск мировой либеральной волны», о чём писал философ А. С. Панарин, волны, которая знаменуется «ослаблением человеческих начал в мире», что, впрочем, для «интеллигенции», поражённой недугом «либерализма», не ново. Умаление своего народа, его «критическая» переоценка, а, по сути, его унижение служат этому неблаговидному делу. И тут оказывается, что на пути этой новой идеологической агрессии стоит мощная бескомпромиссная фигура Александра Блока, в котором мы привыкли видеть русскую совесть в чистом «и беспримесном виде» (Евгения Иванова), которую никак не обойти и которую «неолибералам» надо поколебать. Этим и только этим объяснимы вроде бы беспричинные нападки на Блока в период новой «демократической» революции… «Снизвержение» Блока, попытка его дискредитации стали для «интеллигенции» неосознанной, а в какой-то мере и сознательной уловкой для того, чтобы не заняться наконец-то российской цивилизационной традицией, что должно было наступить по всякой логике после упразднения «коммунистической» идеологии. Нет, она принялась за своё «старинное» дело идеологизации страны, теперь уже «либеральной» в русле требований Запада.
Так, Виктор Есипов, основываясь почему-то только на стихотворении А. С. Пушкина «Поэт и толпа», вознамерился убедить нас в том, что для поэта чернь и народ были синонимами, что Блок якобы понимал это соотношение не по-пушкински. По сути, Блоку вменяется убогое классовое, пролетарское представление… В. Есипов, видимо, полагаясь на то, что Пушкина, да и Блока, теперь не читают, так и пишет: «Но дело всё в том, что рассуждения Блока о неприменимости слова «чернь» к простому народу вступает в явное противоречие с общепринятым пониманием этого слова, существовавшем в досоветское время… по логике Блока, к простому народу слово «чернь» вообще неприменимо – оно должно относиться к родовой знати, людям света, высшим слоям чиновничества… Пушкин в отличие от русского интеллигента Блока свой народ знал хорошо, потому и не стеснялся называть чернью тех, кто этого названия заслуживает». Словом, в отличие от Пушкина Блок якобы недостаточно критичен к народу, разумеется, ради «исправления» его… Тут, как видим, и ярлык «интеллигента» сгодился.
То есть литературоведу хочется представить дело так, что под чернью Пушкин понимал народ вообще, а знать к этому низкому званию уже только по своему положению не относится. Но так ли это? Конечно же, не так. Именно о «светской черни» и «обезьянах просвещения» говорит Пушкин в «Рославлеве» и противопоставляет их «доброму простому народу». Конечно, этого в стихотворении «Поэт и толпа» нет, но можно ли только на одном стихотворении делать такие заключения?..
Блоковское же понимание черни находится совершенно в пушкинской традиции. Об этом он прямо говорил: «Пушкин разумел под именем черни приблизительно то же, «Сии кровавые скрижали…» что и мы. Он часто присоединял к этому существительному эпитет «светский», давая собирательное имя той родовой придворной знати, у которой не осталось за душой ничего, кроме дворянских званий». Разве не ясно, кого Блок разумел, и разве в этих его словах есть безосновательное умиление народом, который по логике В. Есипова достоин, кажется, только пинка, словно сам автор к этому народу и не принадлежит. «Никогда не заслужат от поэта дурного имени те, кто представляет из себя простой осколок стихии, те, кому нельзя и не дано понимать. Не называются чернью люди, похожие на землю, которую они пашут, на клочок тумана, из которого они вышли, на зверя, за которым охотятся. Напротив, те, которые не желают понять, хотя им должно многое понять, ибо они служат культуре, – те клеймятся позорной кличкой: чернь; от этой клички не спасает и смерть» (А. Блок).
Приписывать же Блоку народничество, к тому времени обнажившее всю свою наивность, и вовсе нет оснований, тем более строить на нём такие обвинения поэта… «Вряд ли, когда бы то ни было чернью называлось простонародье. Разве только те, кто сам достоин этой клички, применяли его к простому народу», – писал Блок. Кажется, именно это мы теперь и видим. Но таковы нравы в сегодняшней критике и литературной публицистике, якобы ушедшей от идеологизированности, словно она, эта идеологизированность, может быть только коммунистической… Словом, не такой поэт достался толкователям русской литературы, а каким ему должно быть, знают только они сами. Но теперь-то ясно, чем оборачивается это их самонадеянное «знание»… На это можно сказать разве что строчками из стихотворения А. С. Пушкина «Клеветникам России», по логике новых идеологов от литературы тоже переполненных «слепой биологической мощью»:
Оставьте нас: вы не читали
Сии кровавые скрижали…