С.В. Устинкин и др. «Проблема доверия молодежи к общественным и государственным институтам в контексте обеспечения национальной безопасности в условиях проведения специальной военной операции (региональный аспект)»

ГЛАВА 22. ВЛАСТЬ ДИСКУРСА И ДИСКУРС ВЛАСТИ В КОНТЕКСТЕ БЕЗОПАСНОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

CHAPTER 22. THE POWER OF DISCOURSE AND THE DISCOURSE OF POWER IN THE CONTEXT OF NATIONAL IDENTITY SECURITY

Аннотация. Исследование посвящено описанию когнитивных оснований и языковых средств выражения власти дискурса и дискурса власти в контексте сохранения национальной идентичности. На конкретных лингвистических фактах показываются значимые и характерные грани власти дискурса и дискурса власти в аспекте прецедентного мышления. Автор анализирует цивилизационные причины размывания национальной идентичности (геополитические изменения, языковой экстремизм и др.) и постулирует лингвистическую безопасность как дискурсивную категорию, выступающую логико-когнитивным основанием безопасности национальной идентичности.

Abstract. The research is devoted to the description of the cognitive foundations and linguistic means of expressing the power of discourse and the discourse of power in the context of pre-serving national identity. The significant and characteristic facets of the power of discourse and the discourse of power in the aspect of precedent thinking are shown on specific linguistic facts. The author analyzes the civilizational causes of the erosion of national identity (geopolitical changes, linguistic extremism, etc.) and postulates linguistic security as a discursive category acting as a logical and cognitive basis for the security of national identity.

Ключевые слова: власть дискурса, национальная безопасность, национальная идентичность, персуазивные средства, прецедентное мышление, система ценностей, ценностный дискурс.

Keywords: the power of discourse, national security, national identity, invasive means, precedent thinking, value system, value discourse.

Введение

Сообразно содержательной доминанте заявленной темы наши размышления целесообразно начать с определения дискурса. Хорошо известным является понимание дискурса в рамках «конверсационального анализа», иначе – «анализа разговора», по сути равнозначного анализу коммуникативного синтаксиса (D. Shiffrin, M. Stubbs).

Мы отступим от этой установки и примем понимание дискурса в духе Юргена Хабермаса, а именно, как коммуникативной платформы для ведения дебатов или дискуссии, для разъяснения претензий на значимость сущностей и вещей, которые стали проблемными (problematisch gewordene Ansprüche) [49, S. 130–131]. То есть понимать следует так: Дискурс призван снимать притязания на неправдивость высказываний и неправильность действий (речевого поведения), дискурс – это сила, направленная на достижение консенсуса.

Релевантной установкой в рамках настоящего исследования служит понимание дискурса Мишелем Фуко [35]. Постулат ученого гласит: дискурс – это место встречи власти и знания, что вне этой системы не существует «предискурсивного познания», то есть дискурс – это «предзаданный способ мышления». Ученый определяет дискурс «<…> как насилие, кото-рое мы совершаем над вещами, во всяком случае – как некую практику, которую мы им навязываем» [35, с. 80].

В концепцию М. Фуко входит в том числе система регулятивных принципов анализа дискурса – «событие», «серия», «регулярность», «условие возможности» [35, с. 80]. В рамках этой концепции дискурсы есть не что иное, как «контексты равнонаправленных текстовых комплексов, в которых каждый отдельный текст (текстовое событие) является следствием предыдущего текста и причиной последующего текста, образуя в результате текстовую конгломерацию (серию текстов)», и могут служить методологической основой для функционального историко-лингвистического анализа в целом [23, с. 169].

Дискурс как власть, в духе М. Фуко, трактуется учеными как формационная система высказываний, опирающаяся на коллективное, социально-стратифицированное знание, руководящая действиями и поступками [58, p. 9].

Опираясь на социальную функцию языка, Тён ван Дейк определяет дискурс как воспроизводство социальной власти, в ходе которого осуществляются три вида контроля: над контекстом, над дискурсом и над сознанием [18]. Предзаданность, предначертанность дискурсивного мышления обретает себя в когнитивном структурированном пространстве, которое обозначается совокупностью границ. Таких пространственных границ несколько видов: ментальные, методологические, содержательные, лингвистические [18; 37].

Ментальные границы задаются способами мышления – критическим, логическим и др., в целом прецедентным мышлением, но что очень важно, в их одновременном взаимодействии. Прецедентное мышление – это «невытесненные бессознательные процессы», удерживаемые в нашей памяти в силу их важности и нужности для последующей реконструкции. Этот тип ментальных процессов порождается объектами с высоким психическим потенциалом.

Методологические границы очерчивают методический ресурс (способов, стратегий, приемов) использования всего семиотического потенциала для выражения или сокрытия альтернативных, конкурирующих, «чужих», нежелательных идей и смыслов. Здесь важное место отводится персуазивным приемам и средствам, например, пресуппозиции, аффордансам, намекам, отсылкам, аллюзиям и др.

Содержательные границы определяют включение в семантическое пространство дискурса тех или иных смыслов и соответствующих понятий (концептов) с точки зрения тематической близости «свой» – «чужой». Неинформативные, неактуальные, нерелевантные, неудобные тексты как материализованная часть дискурса исключаются. Содержательные границы охватывают когнитивное пространство одновременно в его макро-семантическом и глубинно-семантическом измерении на уровне сверхтекста (гипертекста), интертекста.

Лингвистические границы задаются системой типовых, конвенциональных языковых стереотипов (способов, средств, структур, приемов), которые служат для репрезентации типичных для языкового сознания смыслов и распознаются адресатом автоматически.

М. Фуко рассматривал в целом дискурс как властный, который воспроизводит отношения доминирования и способствует поддержанию неравенства в обществе. Дискурс есть «система ограничений, накладываемых на возможные высказывания в силу определенной социальной, идеологи-ческой, научной позиции [34, с. 202]. Данная трактовка находит свое отражение в понимании власти дискурса «как многократного тиражирования в форме различного типа текстов некой идеологии» [37, с. 91]. Ср. далее: «Дискурс есть выражение власти, и власть выражается в дискурсе» [37, с. 81].

На наш взгляд, в этих определениях кроется некий синкретизм двух понятий – «власть дискурса» и «дискурс власти» в смысле его политической ангажированности. Но с точки зрения философии бытия в каждом типе дискурса, в его обширной классификации, реализуется нередко специфическая область знаний, что a priori прогнозирует если не полную отстраненность некоторых людей от темы, то вполне очевидное неравенство владения ими должным объемом этих знаний, то есть интеллектуальное и связанное с этим социальное доминирование.

Мы рассматриваем власть дискурса в более общем – методологическом – плане как совокупность когнитивных, структурно-содержательных и коммуникативно-прагматических параметров, регламентирующих формирование определенного семантического пространства. Другими словами, методология дискурсивного анализа покоится явно на понимании дискурса как власти, задающей правила организации устной и письменной коммуникации на определенную тематику.

Настойчивость обсуждаемой темы усиливается хиазмом (игрой слов) в ее названии (дискурс власти – власть дискурса). Дискурс власти, и это уже в политическом смысле, нередко возбуждает своим содержанием критическое мышление того или иного социума с присущей этому социуму идеологии. Поэтому представляется целесообразным осветить основные положения концепции «дискурс как критика» [49].

В рамках концепции претензий на значимость, ориентированной на взаимопонимание и преодоление разногласий в дискурсе (см. выше), Ю. Хабермас выделяет четыре универсальных, равно как и ситуативно реализуемых, релевантных принципа – понятность выражения, истинность знания, правдивость намерений и правильность коммуникативных действий. Эти принципы, как лингвистический Протей или двуликий Янус, принимают различные коммуникативные облики, выходя за пределы каждого локального контекста, при том что для обеспечения консенсуса дискурса как обозначенной выше стратегической цели они должны распознаваться в акте общения здесь и сейчас.

Выдерживая концептуальную последовательность Ю. Хабермаса, следует также обратить внимание на дискурс с формой эстетической критики, в котором высказывается суждение об адекватности ценностных норм и установок, и дискурс с терапевтической критикой, отражающий выразительность и правдоподобность экспрессии.

Наше понимание дискурса власти базируется в целом на концепции М. Фуко и представленных выше концептуальных основах Ю. Хабермаса, а также Тёна ван Дейка в рамках критических дискурсивных исследований. Анализ дискурса власти представлен во всестороннем рассмотрении в русле политического дискурса и достаточно разработан в общеметодологическом значении и на материале разных языков [2; 5; 6; 7; 11; 21; 23; 37; 38 и др.]. О лингвистике лжи в этом аспекте см. [24; 32; 60].

К ключевым понятиям настоящего исследования относится также национальная идентичность. В свете актуальной военно-политической ситуации в России и повышения ее самостоятельности на внешнеполитической орбите внимание к вопросу сохранения национальной идентичности на ее внутреннем треке заметно возросло. Результатом этого стало возросшее упрочение российского суверенитета в условиях сложной международной обстановки – беспрецедентного обострения противостояния между западной коалицией и Россией и вытекающих из этого вызовов – борьбы против враждебных деструктивных течений, попыток отмены системы традиционных ценностей, фальсификаций нашего исторического прошлого.

Ее безопасность в русле обсуждаемой проблемы нам видится в сохранении языка и культуры. Невозможно представить культуру без языка, потому что язык является частью культуры. Это позволяет описывать культуру как языковой феномен, а язык – как культурный феномен. Таким образом, безопасность национальной идентичности онтологически обеспечивается в том числе, если не в первую очередь, лингвистической безопасностью, что подтверждается целым рядом лингвистических фактов.

Современная цивилизация сопровождается двумя контрарными процессами планетарного масштаба. С одной стороны, всемирная интеграция формирует полиэтническое, а следовательно, мультикультурное общество, которое просто не может обойтись без упорядочения отношений между носителями разных этносов. С другой стороны, этот же процесс вызывает обратное явление – движение антиглобализма с его стремлением к сохранению собственной культуры, национальному самоопределению и самоидентификации. В этой неизбежной схватке «больших и малых культур» центральное место отводится важной области философии языка – лингвистической безопасности.

Мы определяем лингвистическую безопасность как компонент национальной безопасности, специфический модус реализации мысли, который помогает говорящему / пишущему держать язык под контролем во избежание его трансформации, вплоть до его исчезновения, конфликтов, нежелател-ных страхов и достижения положительных эмоций [14]. Из приведенной дефиниции следует, что лингвистическая безопасность является дискурсивной категорией. В свете представленных выше постулатов теории дискурса лингвистическая безопасность является категорией, которая реализует власть дискурса для достижения консенсуса в широком его понимании и служит гарантом сохранения национальной идентичности.

Власть дискурса в аспекте прецедентного мышления

Реальность, в которой мы живем, представляет собой перманентный процесс поиска смысла, который, без сомнения, является самой важной категорией в жизни человека. Смысл нужен людям затем, чтобы при его помощи (сильной воздействующей силы на нашу психику) создавать установку на «проективную идентификацию» – прецеденты, в которых закрепляется и хранится этот смысл. Поэтому каждая сущность, наполненная смыслом и соответствующей воздействующей силой, являет собой прецедент, а их совокупность в нашем сознании есть «прецедентная реальность», которая питает «прецедентное мышление».

Прецедентное мышление напрямую соотносится с одноименными терминами. Оно встраивается в широкую парадигму известных психолингвистике типов мышления. Лингвофилософское осмысление прецедентных явлений в работе [12] косвенно указывает на то, что они передают мышление, образно выражаясь, в смысле «дежавю», «всё старо, как мир», которое, как можно обнаружить в работе W. Gemoll [47], строится не на существующих догмах и общих законах постижения языкового знания, а на прецеденте. Этим прецедентом является все то, что «уже помыслил кто-то до нас, а мы просто движемся по колее, проторенной другими». Любая сущность, по мысли М. Хайдеггера, всегда «предположена уже заранее» [36, с. 35–39].

Природа прецедентного мышления точно отражена в тезисе Ю. М. Лотмана, по которому «Каждое осмысление образует отдельный синхронный срез, но хранит при этом память о предшествующих значени-ях и сознание возможности будущих» [28, с. 143]. Эта мысль рефреном присутствует в концепции К. Г. Юнга о «скрытом воспоминании», позволяющая интерпретировать прецеденты как спонтанные «всполохи» памяти, как человеческий опыт, каждый раз живущий в новом времени [38].

Мудрость поколений, бесспорно, складывается из жизненного опыта старцев, далеких от смелой юности, предпочитающей системное мышление. Поколение пожилых людей мыслит прецедентно, потому что они каждый раз «учились на ошибках» из-за того, что на ранних этапах жизни их системное мышление, которое должно бы укладываться в определенные схемы и нормы, давало часто сбои. Поэтому старики имеют прецедентное мышление, то есть ориентируются на приобретенный опыт похожих случаев в жизни на прецеденты, невзирая на их положительную или отрицательную ценностную характеристику.

Так как наше сознание настроено на прошлый опыт своего и чужого вербального или невербального поведения в сходных семантических ситуациях, то оно воссоздает известные смыслы с опорой на свои наработанные языковые и / или феноменологические знания, по нашему мнению, при помощи различных «аффордансов». Термин аффорданс (англ. afford ← a-fordance – иметь, предоставлять возможность) как относительно новый психологический термин нуждается в пояснении. Он заимствован из экологической теории восприятия, в рамках которой постулируется тесное взаимодействие организма и среды с акцентом на функцию наблюдения [4, с. 130].

Когнитивная функция аффордансов – возможность реконструировать в них имплицированный смысл и функционировать, например, в виде намеков. Намеки косвенно указывают на успех / неуспех дела и могут реализоваться вербально, например, «вроде, пошло», или наоборот, «что-то не идет», а также кинесическими средствами – мимикой, вздохами, жестами и др., то есть невербально. В них легко угадывается прецедентное мышле-ние, так как таким способом метафорически дается сигнал, что «нам не сюда» или «нам сюда». Ср.: Es macht sich gut, daß … «хорошо складывается»; Es tut sich heute nichts «сегодня ничего не получается»; Das hört sich nicht übel an. «за это не обижаются».

Подобными структурами выражаются конвенции и нормы. Ср.: Es gehört sich nicht, dass … «не принято, что-то делать так»; Das lohnt sich nicht «это не стоит того»; Das trifft sich gut «удачное совпадение»; Das hat sich anders abgespielt «всё пошло по-другому (не как было задумано)».

В сознании коммуникантов обращение к энциклопедической, нередко трактуемой как фоновые знания, информации всякий раз осуществляется в рамках «сильного понимания» (А. С. Чехов), называемого иначе «презумпцией осведомленности» (П. Ф. Стросон), интерпретируемого также как логический вывод о существовании упоминаемого предмета (Г. Амманн). Осознание роли и значения такого рода сопутствующих знаний для носителя языка укладывается в термин «внутренний контекст», что подразумевает «прошлый опыт коммуниканта, запрограммированный в его со-знании и структуре нервной системы» [25, с. 18].

Воспроизведение прецедентного (уже известного) знания напрямую связано с вопросами «жизни текста» вообще, эволюция которого в лотмановском смысле предопределена вне зависимости от воли его первоначального создателя, когда «каждое осмысление образует отдельный синхронный срез, но хранит при этом память о предшествующих значениях и сознание возможности будущих» [27, с. 143].

Любой текст, а тем более прецедентный, запрограммирован на включение его в процесс воспроизведения с той или иной степенью активности. «Текст не может неподвижно застыть (скажем, на книжной полке), он по природе своей должен сквозь что-то двигаться – например, сквозь произведение, сквозь ряд произведений» [8, с. 416], становясь «текстом в тексте», или интертекстемой.

В этом процессе ретрансляция смыслов с целью сохранения и дальнейшего расширения когнитивного пространства осуществляется на уровне когнитивных импликатур (пресуппозиций) или же эксплицируется как прецедентная модель в прецедентных явлениях в виде основных положений, определений, характеристик, иллюстративных примеров и др.

В контексте прецедентного мышления следует вспомнить известную синтаксическую теорию упомянутого выше немецкого лингвиста Генриха Аммана (Aha-Theorie) [39]. Так, при выражении признака, например, в глагольном или именном словосочетании в нашем сознании изначально активируется знание о существовании предмета (явления), которому приписывается этот признак. То есть реализуется презумпция существования этого объекта. На этом основании словосочетание der grüne Apfel (зеленое яблоко) реконструирует когнитивные трансформации Aha, es gibt einen Apfel (Значит, есть яблоко) и далее Der Apfel ist grün (досл. Яблоко есть зеленое). На этой же логико-грамматической основе строится употребление определенного артикля в немецком языке, который актуализирует в существительном коммуникативно-грамматический признак «известно» «пресуппозицию уникальности» (термин М. Рейс).

Мысль о релевантности пресуппозиций как когнитивной основы производных (прецедентных) явлений и их классификация обоснована Н. А. Голубевой [12] и постулируется как прецедентная когнитивная модель, например:

(1) Anton ist älter als Moris (Антон старше Мориса).

В (1) пресуппонируется существование Антона и Мориса, каждого в своем возрасте: 1. Es gibt Anton (Есть Антон). 2. Es gibt Moris (Есть Морис). И только это прецедентное знание мотивирует возникновение оценочного суждения с компаративной оценкой в (1). Развернутая интерпретация пресуппозиций будет показана ниже на примере сравнений.

Деривационная «память» любой прецедентной единицы (ее идентифицирующие проекции), особенно прецедентных феноменов (прецедентных имен, прецедентных ситуаций, прецедентных текстов и др.) является носителем культуры каждого этноса, а потому национальным достоянием и нуждается в особой заботе о ее сохранении. Она поддерживается когнитивным механизмом отсылки к определенному объему исторической, социо- и этнокультурной информации, являющейся ее «прецедентным яд-ром» (термин В. В. Красных). Этот когнитивный механизм реализуется многими языковыми способами и средствами, описанными в [12].

Лингвистическая безопасность vs национальная идентичность

На первый взгляд понятийная дихотомия безопасность национальной идентичности и лингвистическая безопасность может показаться надуманной или умозрительной. Печальные факты указывают, однако, на то, что их внутренняя связь основывается на modus ponens. Лингвистическая безопасность является залогом безопасности национальной идентичности. Это не пустой звук, потому что в практике проведения государственной языковой политики иногда наблюдается, к сожалению, полное отрицание или даже запрет языка, а значит, уничтожение социального, культурного, этнического и религиозного кода народа, как в случае с жителями Донбасса, что привело к текущему международному кровопролитию между Россией и Украиной.

Об актуальности этих коррелирующих понятий в политическом аспекте свидетельствуют и два реальных, абсолютно разных общественно-политических явления – исчезновение в недавнем прошлом (80-е годы XX века) одного из редких языков (дьирбал – Dyirbal) аборигенов Австралии и бархатная языковая революция во всех бывших республиках СССР.

Дьирбал исследовал полевым методом в 1963 г. английский лингвист Р. М. Диксон [43]. В тот период англоязычная австралийская культура еще не так сильно вторглась в традиционную культуру носителей дьирбала. В последующие годы дети носителей дьирбала стали учиться в англоязычных школах, а австралийская культура заметно продвинулась в вытесне-нии культуры дьирбала. Уже в 1983 году, всего двадцать лет спустя, культура носителей языка дьирбал и сам язык дьирбал вымирают. С исчезновением дьирбала австралийское племя лишилось своей национальной идентичности.

Бархатная языковая революция в бывших советских республиках стала триггером утраты государственно-образующей роли русского языка на территории СССР и конфликтогенного развития политической ситуации на постсоветском пространстве в целом. При этом рассмотренные явления, безусловно, не обошлись без целеполагания извне.

Как показывает многолетний опыт общественного развития, национальная безопасность каждого государства зависит не только от разработки новых подходов к контролю над вооружениями, но и от сохранения национальной идентичности. И эта проблема намного шире, так как включает не менее глубокие вопросы лингвистической безопасности. В ее основе лежит понимание роли «коллективного бессознательного» (К. Г. Юнг), которое формирует ментальность как определенной общности (культурно-исторической, социальной, этнической), так и отдельного индивида. Коллективное бессознательное не подвластно прямому наблюдению, но оно обнаруживается через язык. Таким образом, изучение ментальности как базовой категории лингвистической безопасности предполагает изучение индивидуального или массового сознания, выраженного лингвистически и культурно маркированными единицами знания, в которых отражается определенная программа следования опыту деятельности того или иного этноса и его культуры.

Многомерную структуру безопасности национальной идентичности можно рассматривать в трех основных аспектах: политическом, социальном и личностном (индивидуально-психологическом), которые могут определять конкретные векторы ее исследования, но в целом ориентированы на сохранение общегосударственного языка и его культуры в его устойчивом развитии и взаимодействии с другими языками и культурами.

При этом сложность этой проблемы определяется ее противоречивым характером. Признавая необходимость развития общегосударственного языка, нельзя не учитывать такую же необходимость сохранения и развития языков малых народностей, населяющих страну. Язык и межнациональные отношения были и остаются деликатной областью формирования языковой политики государства и образующих его национальных образований, так как признание тезиса о равноправности всех языков, о необходимости их свободного развития не должно приводить к деформации общегосударственного языка.

Английский язык как индикатор языкового экстремизма

Мы все являемся свидетелями того, как повсеместно признается и насаждается какой-либо один (другой) язык. Иногда утверждаются свобода и право слова, граничащие с абсурдностью и принимающие в целом форму языкового экстремизма, отражающего националистский экстремизм и закономерно обосновывающего новый термин – «экстремистский дискурс». В этих условиях и человек, и общество очень нуждаются в расстановке языковых приоритетов как жизненных ценностей, а именно, через лингвистическую безопасность. Представляется целесообразным остановиться на статусе английского языка как универсального языка межкультурной коммуникации на современном этапе.

Универсальность английского языка в мире воспринимается одновременно как экспансия. Эта языковая ситуация интенсивно обсуждается уже несколько десятилетий в СМИ, научных кругах и языковых сообществах (Н. А. Голубева, А. В. Кирилина, В. В. Потапов, Р. К. Потапова; G. Antos, D. Busse, P. Eisenberg, B. Kettemann, R. Harweg, R. Hoberg, Ju. Spitzmüller). Анализ научных дискуссий указывает на то, что английским языком в не англоговорящих странах владеет при этом не более 5 % местного населения. Поэтому без знания местного языка повседневное общение быстро становится обременительным и это является мощным стимулом к изучению иностранного языка в стране пребывания.

Вместе с тем наблюдается противоположная языковая ситуация. Мы находимся в очевидной конфронтации с английским языком как языком посредником в различных зарубежных фирмах и их представительствах по всему миру. Изучение через язык культуры Японии, Китая, арабских стран и Турции, стран Латинской Америки, Индии и др. становится нецелесообразным, потому что глобально разветвленные мощные концерны сделали английский язык своим языком общения, Konzernsprache (язык концернов), как говорят немцы.

В русских и зарубежных, кроме британских, американских или австралийских, транснациональных корпорациях сотрудники вынуждены общаться ежедневно с носителями более сотни родных языков, поэтому использование английского языка как lingua franca неизбежно. Впервые в истории человечества на глазах наших современников реально развивается всемирно используемый язык на базе существующего – живого – английского языка.

Похожую историю в свое время имели в глазах интеллектуалов Европы латинский и французский языки. Но европацентрическая иллюзия функции этих языков ограничивалась тем, что, когда они объединяли элиты Европы, на другом конце планеты в два раза большее количество образованных людей говорили на китайском языке [13].

С английским языком дело обстоит иначе. Упрямая статистика 2000-х годов свидетельствует: для 500 миллионов английский является родным языком, еще для 500 миллионов – вторым языком, а для следующих 500 миллионов – иностранным (см. источники выше). Такой пропорции владения одним языком еще никогда не было, и как это отразится на развитии английского языка, неизвестно. Лингвистов уже сегодня тревожит будущее сложившейся в мире языковой политики, в том числе и английского языка. Потому что хорошо известно, что контакт с партнерами, владеющими английским языком в качестве второго, а тем более, иностранного, это контакт не с носителем языка уровня Oxford-English или Harvard-American. В первом случае 500 миллионов жителей Индии или Нигерии изучали английский как объединяющий язык их нации и, конечно, говорят не в его отличной оксфордской версии; во втором случае – вообще, английский изучается для международного общения и преподается не всегда высококвалифицированными кадрами.

И тем не менее с владением английским как иностранным падает интерес к национальным языкам. Во многих известных немецко-французских предприятиях Joint-Ventures английский является рабочим языком. Зачем же немецкому или русскому менеджеру, живущему в Париже, учить французский язык? Кроме того, английский как язык межкультурного общения per se не является феноменом образованных элит в лице таксистов, персонала отелей и просто уличных попрошаек из разряда «понаехавших тут», владеющих знаниями английского на уровне выполнения своих функциональных обязанностей.

Влияние «улицы» нивелирует английский язык, равно как немецкий, французский и др., в сторону их упрощения. Современная тенденция к использованию т. н. leichte Sprache, einfache Sprache (легкий язык, простой язык) [50], ориентирована на малообразованных людей, и прежде всего мигрантов, когнитивные способности которых не справляются с трудностями немецкой и французской грамматики. В любом случае речь идет о глобализации как факторе отторжения языка от локальной культуры и больших шансах услышать желаемое примитивное Sugar please! Zucker, bitte! («Сахар, пожалуйста!») вместо Could you please be so kind to bring me some sugar, please! Wenn Sie so lieb wären, mir etwas Zucker zu bringen! («Не могли бы вы, пожалуйста, быть так добры, принести мне немного сахара!») В этом контексте имеются и более печальные языковые факты, кото-рые указывают на реальную угрозу национальной лингвистической без-опасности. Наглядным примером тому служит пример с языком дьирбал, а также бархатная языковая революция в постсоветских республиках, в которых русофобская языковая политика стала конфликтогенным фактором развития политической ситуации в целом.

По причине того, что английский язык на протяжении длительного времени остается мировым языком межкультурной коммуникации, исследователи прогнозируют исчезновение 90 % языков мира. Поэтому сохранение языкового разнообразия является актуальной повесткой дня в большинстве развитых и развивающихся стран.

Приведенные языковые факты убедительно демонстрируют и дискурс власти, и власть дискурса в реализации безопасности национальной идентичности.

Власть дискурса как инструмент дискурса власти

Для сущности человека язык является «домом бытия» его социально релевантного знания. Именно в этом заключается социальная функция языка. Чтобы познать бытие, необходимо вступить в диалог с языком, то есть «помыслить язык», как полагает М. Хайдеггер, один из известных философов ХХ века. Помыслить язык нам помогает слово. «Слово – дело великое. Словом можно соединить людей, словом можно разъединить их; словом можно служить любви, словом же можно служить вражде и ненависти. Берегись такого слова, которое разъединяет людей или служит вражде и ненависти» [35, с. 178].

Подтверждая справедливость мысли Л. Н. Толстого, наш современник М. В. Горбаневский продолжает: «Будь осторожен, выбирая слово!». С точки зрения лингвистической, читай, национальной безопасности, это касается, прежде всего, журналистов, которые должны нести ответственность за свои высказывания, написанные или произнесенные в СМИ, причем ответственность не только морально-этическую, но и гражданскую, административную, а иногда и уголовную [17].

Смысл приведенных выше цитат обусловлен социальной функцией слова, которое в том числе призвано служить «эпистемической бдительности», в нашем понимании – одного из компонентов лингвистической без-опасности, и блокировать «эпистемическую провокацию» в ходе «недобросовестной коммуникации» в виде обмана, манипулирования, искажения информации и др. [22]. Именно в социальной функции языка проявляется и власть дискурса, и дискурс власти.

У лингвиста возникает иногда искушение внести изменения в толковый словарь того или иного языка, однако festina lente! Ономасиологиче-ский, понятийно-исторический подход к анализу языковых фактов показывает, как пробивается и постепенно закрепляется за понятием политически мотивированное толкование среди многих его альтернатив. Для этого в каждом языке имеются как объективные, так и субъективные предпосылки, действие т. н. «невидимой руки».

Современное состояние информационно-коммуникационных технологий способствует быстрому увеличению корпуса текстов массовой коммуникации. Знания обывателя о происходящем на нашей планете в основном складываются из поставляемых СМИ образов, сценариев и комментариев к ним, которые формируют в конечном счете «экспрессивную перспективу» новостного дискурса как мощное средство убеждения [31].

При восприятии этой перспективы и должна проявляться «эпистемическая бдительность» получателя информации. Вспомним в недавнем прошлом грустную статистику «событий со стрельбой в школах», к сожалению, не обошедшую стороной Россию. Каким должно быть в этом случае речевое поведение говорящего или пишущего? Каким словом назвать фрагмент реальной картины, когда ворвавшийся в школу стреляющий бе-зумец палит из оружия вокруг себя, словом «пальба» (Schießerei)? Пожалуй, это ассоциируется с диким Западом; слово «перестрелка» (Schuss-wechsel) тоже не стопроцентно попадает в цель, так как предполагает как минимум стрельбу двух вооруженных людей друг в друга, а в словосочетании «использование стрелкового оружия» (Einsatz von Schusswaffen) угадывается канцелярский стиль, точнее, профессиональный язык.

Бытует мнение, что никто не знает, что происходит в мире на самом деле, так как язык прессы и публицистики в прагматических целях определенных корпоративных сфер имеет разную «экспрессивную», а нередко и содержательную перспективу. Так, официальные власти демонстрируют при освещении события в целях его деэскалации свою исчерпывающую осведомленность, давая при этом, как правило, проверенную и профессионально корректную информацию. Они видят свою задачу в том, чтобы хотя бы теоретически внушить аудитории чувство безопасности заверением «ситуация находится под контролем».

Одновременно СМИ стараются подать случившееся в целом как можно понятнее и проще, акцентируя внимание на драматические и эмоциональные моменты. Необходимость опередить коллег по новостному цеху в освещении события побуждает журналистов маневрировать между достоверной и спекулятивной информацией и открывает широкий доступ к предположениям, слухам и нередко панике. Обычные граждане, включая пользователей социальных сетей, нередко слышат и видят в свершившемся событии подтверждение своего собственного мнения, оценивая, сопереживая произошедшее в контексте полученных интерпретаций и делая необходимые для себя выводы.

Посмотрим на эту проблему в аспекте философии языка, знания, которое скрывается за языковым знаком. Так, в сентябре 1990 года многим немцам казалось, что политическая ситуация в ГДР, именуемая словом Wende (поворот), обусловит появление в немецком ментальном лексиконе его новых значений. Тогда под этим словом в целом понимался процесс прекращения господства СЕПГ, завершившийся подписанием договора об объединении двух немецких государств. С тех пор такое толкование этого слова почти забыто.

С позиции сегодняшнего дня понятие Wende едва ли ассоциируется с событиями середины 1989 – конца 1990-х годов в ГДР, но в нашем сознании всегда присутствует мысль о том, что при всяком изменении что-то да остается прежним. Прежним осталось население, члены гражданских, общественных движений и профессиональных союзов. Общая же сущность ГДР не изменилась, она просто исчезла. Социалистический «режим» в бывшей ГДР канул в Лету, но о проецируемых в 1989 году событиях в Германии сегодня уже никто не вспоминает. Смысл слова Wende редуцировался до прелюдии объединения двух немецких государств.

«Поворот» в ГДР привлек, тем не менее, внимание многих языковедов. На конференциях и в публикациях ставились вопросы: Как скоро исчезнет лексикон ГДР? Надолго ли останутся некоторые восточно-немецкие языковые кластеры и не возникнут ли барьеры в общении между восточными и западными немцами? В сухом остатке этот «поворот» получил так же мало шансов для нового значения Wende, как и «поворот» в 1982 году в ФРГ. Тогда Wende стало словом года и обозначало к тому же смену со-циально-либеральной коалиции во главе с Г. Шмидтом правительством Коля-Геншера [58].

Продолжая геополитическую тему Wende, обнаруживаются другие любопытные языковые факты. Так, слово gesamtdeutsch (общегерманский) как определение, отражающее западный взгляд на вещи и имевшее хожде-ние в ФРГ до объединения, вытеснило употреблявшееся в ГДР слово с пейоративной коннотацией großdeutsch (великогерманский, пангерман-ский), а лексему kapitalistisch (капиталистический) тихо заменила лексема marktwirtschaftlich (рыночный).

Не менее интересно в этом плане слово abwickeln, так как оно убедительно показывает манипулятивную функцию языкового знака. Если заглянуть в [59], то обнаружатся два его значения: 1) «согласно правилу выполнять, исполнять что-л.» (ein Geschäft, einen Auftrag abwickeln,), 2) «проводить что-л.» (eine Veranstaltung abwickeln).

С момента объединения двух немецких государств, когда оно стало одним из самых частотных в политическом и экономическом дискурсе, словесная оболочка этого языкового знака приобретает «эффект обмана», потому что она стала обозначать комплексную деятельность трастового центра Treuhandanstalt, осуществлявшего приватизацию народных предприятий ГДР, их санацию вплоть до ликвидации. Поле полномочий данного центра, выражаемое этой структурой, быстро ширилось и значение ab-wickeln заметно менялось. Указанным мероприятиям подвергались не только нерентабельные, технологически устаревшие предприятия, но и административные управления, властные структуры, детские сады, вузы, исследовательские институты и мн. др. Общее действие анализа и возможной помощи предприятию, выражаемое словом abwickeln, превращалось в конкретное его закрытие и увольнение сотрудников.

Этот ненавистный для граждан бывшей ГДР процесс курировала президент центра Treuhandanstalt госпожа К. Роведдер. Рядовые немцы отреагировали на политически ангажированное изменение значения этой лексемы. Ее убийство они прокомментировали надписью на одной из стен Восточного Берлина: Treuhandchef abgewickelt (Глава трастового центра санирован; перев. – Н. Г.) [58, S. 33].

Стремление носителей языка к его большей «дипломатичности» или в манипулятивных целях приводит к появлению новых слов и к изменению старых значений. Картина «семантических боев» раскрывается на примере многих лексем, ср. Raumpflegerin вместо Putzfrau (уборщица), Haushaltshilfe вместо Dienstmädchen (служанка), Gastarbeiter вместо Fremdarbeiter (иностранный рабочий). Слово Arbeitswilliger сменило Streikbrecher (штрейк-брехер), потому что составляющие его семы Arbeit и willig вызывают у пользователя языка положительные ассоциации [44, S. 409].

Политическую корректность, читай – прозорливость, можно реали-зовать грамматическим тропом в виде описательного оборота, ср. труженики полей (крестьяне), уйти на заслуженный отдых (стать пенсионером), лицо без определенного места жительства (бомж, бродяга).

Подобные лингвистические факты наблюдаются в английском языке. Так, слово the poor (бедные) было заменено в СМИ сначала на the needy, the ill-provided (необеспеченные), затем на the deprived (лишенные благ), а позже на the socially deprived (социально обездоленные), the underprivi-leged (малопривилегированные), далее на the disadvantages (попавшие в менее благоприятные обстоятельства) и, наконец, на low-income people (малообеспеченные) [54].

Одновременно стремительно развивается другая тенденция в ряде европейских языков, например, в русском и немецком. Откровенное неприятие вызывает засилье иноязычной терминологии, различных новомодных калькированных номинаций, однозначно требующих упорядочения. У лингвистов, и не только, вызывает в этой связи обоснованное беспокойство расшатывание норм русского и немецкого литературного языка. Имеют место регулярные отступления от правильного произношения и орфографии, особенно в пунктуации, нарочитое использование стилистически сниженной лексики, явное пренебрежение к социальному вето на бранную лексику, элементы уголовного жаргона, молодежного наркотического сленга, а то и вовсе матерщина. Такая культурно-речевая разнузданность не имеет ничего общего со свободой слова, а тем более, с высокой культурой человеческого общения, с лингвистической безопасностью – гарантом безопасности национальной идентичности.

Стратегии, приемы и языковые средства выражения власти дискурса

Содержательная структура когнитивного пространства современного человека представляет собой «когнитивную матрицу» (Н. Н. Болдырев) и четко прослеживается на примере пользователя форума. Он (пользователь) может принимать одновременно деятельное участие в обсуждении вопросов по воспитанию детей (педагогический дискурс), популяризации красот и исторической ценности родного края (туристический дискурс), комментировать актуальные спортивные события (спортивный дискурс), давать советы по составлению цветочных композиций (флористический дискурс) и др.

В этом случае можно говорить о полидискурсивности виртуального дискурса с точки зрения его внутренней перспективы (С. В. Иванова, Н. Ю. Никифоров и др.). Вместе с тем в дискурсе наблюдается функционально-семантическая стабильность некоторых языковых феноменов, присущих любому дискурсу. То есть в этом случае можно говорить о полидискурсивности.

Обоснование второго понимания полидискурсивности целесообразно сделать на примере эвфемии как языкового способа реализации когнитивно-дискурсивных стратегий в немецком языке, то есть ее места и функций в конкретных дискурсах. В лингвистике этот термин фигурирует как способ именования лица, предмета, сущности или действия с намерением смягчить, приукрасить или скрыть истинные качества обозначаемого денотата / референта. Таким образом, эвфемизмы в смысле универсальных особенностей выступают не только способом реализации определенных когнитивно-дискурсивных стратегий, но и мотивируют появление в лексиконе новых слов с модифицированным значением, расширяя альтернативное пространство языка, а следовательно, стоят на службе его динамического развития.

Эвфемия как объект риторики привлекала не раз внимание многих отечественных и зарубежных лингвистов (Е. А. Батурина, Н. Н. Болдырев, В. И. Заботкина, И. Н. Кабанова, A. M. Кацев, С. А. Киселева, Л. П. Кры-син, П. С. Левина, Н. Н. Морозова, В. П. Москвин, Л. В. Порохницкая; J. Ayto, B. Fraser, W. Havers, G. Michel, Н. Rawson, T. Schippan, H. Schröder и др.).

Целью разработки этого вопроса является обоснование повышенного в последнее время научного интереса к этой проблеме, который обусловлен важностью изучения манипулятивной функции языкового знака и наличием сопряженных с этим целого ряда вопросов. В частности, они не в последнюю очередь связаны с лингвистической безопасностью [14] и бесконфликтной коммуникацией [10] как условием безопасности национальной идентичности.

Термин «эвфемизм» восходит к латинизированной форме греческого слова εὐφημία / euphēmía – «слово с хорошим значением» (εὖ / eu «хорошо» и φημί / phēmí «я говорю») и понимается как «мягкое слово» / «утаивающее слово» / «маскирующее слово» / «приукрашивание» [1, с. 590; 48, S. 43].

В лингвистике этот термин фигурирует как выражение, которое име-нует лицо, группу лиц, предмет или сущность с намерением смягчить, приукрасить или скрыть истинные качества обозначаемого денотата. Семантическую противоположность эвфемизма содержит «дисфемизм», или «какофемизм», слово с огрубляющим, пренебрежительным, уничижительным значением (отрицательной коннотацией) [1, с. 590]. Оба нацелены на реализацию соответствующей дискурсивной стратегии.

Коррелирующая семантическая пара традиционно рассматривается в лингвистике в контексте риторических фигур. Возвышающие, нейтральные или ретуширующие формулировки – иногда неосознанно – могут употребляться по разным мотивам, но их реализация может осуществляться также одновременно. Прежде всего, это связано с нежеланием нарушить существующие табу или социальные нормы, с намерением избежать конфликта, пощадить чувства собеседников, не исключая также желания вы-звать у них определенный интерес к предмету речи, а также из собственной корысти ввести их в заблуждение, замаскировать факты, вследствие чего нередко возникает «эффект обмана».

Из обзора литературы по эвфемии можно заключить, что «приукрашивающее» говорение не ограничивается каким-либо отдельным языком или какой-либо тематической областью, оно по своей природе универсально.

Эвфемистические выражения (структуры и формы, если иметь в виду и грамматику) употребляются в общественной сфере преимущественно в политике и экономике. В повседневной жизни они часто встречаются в табуированных темах, таких как секс или экскременты, и связанных с этим обозначений местоположений и частей тела. К этому смысловому полю можно отнести также болезнь и смерть, например, schlafen «спать» для tot sein «быть мертвым», entschlafen «заснуть» для sterben «умереть». Для обозначения этих сфер принято, как правило, находить щадящую лексику. Эвфемизмы передают в противоположность пейоративному (уничижительному) смыслу смысл мелиоративный (возвышающий), ср., пейор. um die Ecke müssen «отправиться на тот свет».

При этом число конвенциализированных эвфемизмов в ментальном лексиконе любого языка составляет малую долю. Большей частью их функционирование детерминируется конкретными речевыми обстоятель-ствами (повод, место, социальная группа, коммуникативное намерение), на фоне которых определяется, что является эвфемизмом и когда и где его употребление уместно.

Использование языка всегда функционально окрашено. Употребление эвфемизма предполагает влияние на что-то конкретное. Это влияние может носить субъективный характер в виде мотива говорящего прибегнуть к тому или иному эвфемизму. Однако это не означает, что за его употребление ответственность несет только говорящий, он делит, как правило, эту ответственность с другими (со своим окружением). Функции эвфемизмов зачастую трудно отделить друг от друга, хотя часто доминирует один конкретный мотив. Прокомментируем некоторые из них.

Вместо настоящих обозначений лица, вещи или дела употребляются в самых разных формах замещающие их приукрашивающие выражения, главным образом в целях возвышения ценности первых. Таким образом, либо обозначаемое само намеренно может получить признание или быть представленным в лучшем свете, либо лицо или группа лиц, находящихся в окружении первого, которым также адресуется вежливость и уважение. В этом случае принято говорить о функции валоризации.

Эвфемизмы могут ослаблять значение хлестких, резких выражений, которые они замещают. Функция смягчения и бережного отношения направлена на уважение чувств партнеров по коммуникации, как собеседника, так и самого говорящего, когда принято демонстрировать оказание чести, чуткого отношения и вежливости, то есть преимущественно в ситуациях, когда определенные общественные и культурные установки и нормы требуют такого такта.

Эвфемизмы с функцией ретуширования, маскировки, сокрытия именуют вещи или сущности таким образом, что истинно мыслимое в значении слова не появляется или по меньшей мере не находится на его переднем плане. Это имеет место при строгих нормах и табуированных смыслах, там, где сущность сознательно должна быть замаскирована (сокрыта), например, в публичной речи во избежание общественного возмущения в тоталитарных политических системах. Лингвисты видят разницу между ретушированием и маскировкой.

Первое действие предполагает узнавание этого действия собеседником, в то время как второе не опознается им [45; 53]. Употребление эвфемизмов в этом случае можно считать сознательным персуазивным влиянием на собеседников в собственных интересах.

Исчерпывающий анализ дискурсивных сфер функционирования эвфемизмов представлен в [45], который можно положить в основу их классификации:

• сфера политики (внешняя и внутренняя политика, а также военная сфера);

• сфера экономики (экономическая политика, производство, торговля, профессиональная занятость и др.);

• общество (различные социальные сферы, касающиеся общественных норм и социальных правонарушений);

• религия (языковые табу, суеверие, христианская религия);

• смерть (уход из жизни, покойник, погребение, суицид);

• духовно-психическая сфера (именование личных качеств и чувств, обозначение «я»);

• телесная сфера (элементы сексуальности, беременности и рождения, специфические болезни, части тела);

• алкоголь (названия алкоголя, обращение с ним, алкогольное состояние).

Ориентируясь на представленную выше классификацию, проследим некоторые когнитивно-дискурсивные реализации эвфемизмов; на материале английского языка см. [9]. Культурно-обусловленной и одновременно часто используемой для «благородного» говорения областью считается политический дискурс, понимаемый нами как дискурс власти. Хотя в зависимости от политической установки языковые нормы нередко оспариваются, они, тем не менее, скрываются в широко известном термине «полит-корректность». Она направлена на избежание обозначений и высказываний, которые могут содержать негативные суждения об обсуждаемых лицах и их жизненных обстоятельствах. Вместо обидных и уничижительных слов коннотативно-нейтральные слова призваны засвидетельствовать на языковом уровне уважение к собеседнику.

Примером тому может стать существующее с недавнего времени, повсеместно распространенное и справедливое по отношению к инвалидам выражение Menschen mit besonderen Bedürfnissen, досл. «люди с особыми потребностями» – «люди с ограниченными возможностями». Таким образом, через язык инвалидность и связанные с этим физические недостатки человека становятся менее заметными.

К этой дискурсивной сфере относится т. н. «национальный вопрос» – эвфемистическое обозначение в немецком языке определенных народностей. Например, имя жителей бывшей Восточной Пруссии Samen звучит более корректно, чем имя жителей Лапландии Lappen; Inuit «инуит» упо-требляется вместо Eskimos «эскимос», а Roma und Sinti «рома и синти» вместо Zigeuner «цыгане», хотя этими двумя народностями не исчерпываются все цыганские племена.

Прототипический и часто приводимый пример «облагораживания» обозначения народностей и групп населения очевиден в случае с темнокожими людьми. Слово Mohr «мавр» обозначало в древневерхненемецком языке африканские племена – мавров, исповедовавших ислам. Позже его сменило слово Neger «негр», заимствованное в XVII в. из французского языка и пришедшее из lat. niger ʻschwarzʼ «черный» [47].

До середины XX в. эта лексема считалась оценочно-нейтральной, пока в США не возникло движение за гражданские права с требованиями не называть проживающее там темнокожее население словом, содержащим предрассудки, связанные с его прошлым порабощением и расовым разделением. Во второй половине XX в. слово Neger «негр» стало все больше восприниматься в немецкоговорящем пространстве уничижительно, по аналогии с английским negro, близко стоящим с ругательным Nigger.

Слово Farbige «цветные», сменившее предыдущее Neger, в прямом смысле обозначавшее людей с красным и желтым цветом кожи, не удержалось в языке. Фаворитом в этом ряду лексем долгое время оставалось Schwarze «черные». Возникшее в США слово Afroamerikaner «афроамериканцы» является оценочно-нейтральным, этимологически мотивированным обозначением наряду с Hispano-Amerikaner «латиноамериканцы» и Anglo-Amerikaner «англоамериканцы». Аналогично этому живущие в Германии люди африканского происхождения именуются Afrodeutsche «афронемцы», хотя для Австрии употребление этой лексемы не характерно.

Для политического дискурса типично также выражение социально-общественного статуса. Так как высокий статус всегда воспринимается лучше, то люди ищут поводы выглядеть солиднее. Этим объясняется востребованный феномен более значительно представить ту или иную профессию или социальный статус заведения. Так, еще вчера именуемая должность «секретарь ректора» сегодня получает новое обозначение – «за-ведующий приемной ректора», сопровождаемое небольшими финансовыми издержками вуза. Таким же образом Putzfrau / Putzhilfe / Scheuerfrau «уборщица» (часто шутливо) приобрела оценочное «повышение» в лексе-ме Raumpflegerin, досл. «ухаживающая за помещением», Reinigungskraft «персонал по уборке» и исключительно шутливо Parkettkosmetikerin «кос-метолог паркета».

Профессия Kindergärtnerin «воспитательница детского сада» в зако-нодательных текстах произведена в Kindergartenpädagogin «педагог дет-ского сада», а Bürogehilfin «офисный помощник» (в данном случае женщина) переименован в Fachkraft für Bürokommunikation «специалист по офисной коммуникации», то есть слово с более высокой социальной ста-тусностью.

Слово Altersheim «дом престарелых» приобрел в актуальных синонимах Seniorenhaus и Feierabendheim через слова «сеньор» и «праздник» вместе с вызываемыми положительными ассоциациями соответствующую коннотацию.

Специфическим способом реализации эвфемии можно признать мо-тивированное опущение слов, известное еще в прежние времена и существующее в некоторых контекстах сегодня в письменном дискурсе. Так, известный австрийский композитор Франц Йозеф Гайдн, как это было принято в его время, сознательно (из вежливости) отказывался в своих письмах от слова ich «я», так как в почтительном общении это восприни-малось как выражение излишней категоричности и эгоцентризма.

Этот феномен обусловливается т. н. магическим табу и, в соответствии с правилами, прослеживается иногда в наши дни в письмах со строгой стилистикой. Употребление личного местоимения wir и безличного es в предложении Es finden sich in Ihrer Arbeit Fehler «В Вашей работе есть ошибки» или Sie haben Fehler gemacht «Вы допустили ошибки» вместо Ich habe Fehler gefunden «Я обнаружил ошибки» и другие стилистические приемы объясняются стремлением пишущего избежать ich «я» [48, p. 104]. Этот прием является мотивированным смягчением языковой агрессии, нередко используемым и в других дискурсивных практиках, например научных.

Эвфемистический вокабуляр востребован также в сфере экономики (профессиональном употреблении), где речь идет о чувствительных вопросах, таких как рабочие места, ценообразование, то есть вещах, которые рассматриваются в политическом контексте и касаются существования людей. Широко известны выражения Freisetzung «освобождение (от зани-маемой должности)» вместо Entlassung «увольнение», потому что в лексеме freisetzen слышатся слова «свобода», «быть свободным», и тем самым нейтрализуется негативное значение entlassen werden «быть уволенным», в русском варианте которого отчетливо просматривается значение «воля», своя или чужая, в случае с формулировкой «уволить по собственному желанию». Другим примером может служить эвфемизм Gewinnwarnung «возможные риски» с позитивным значением Gewinn «выигрыш», «при-быль», в котором на самом деле обозначаются нереализованные цели или утраты предприятия.

Слова Assistent «ассистент» и Mitarbeiter «сотрудник», относящиеся к сфере кадровой политики предприятия, изначально очень повышали значимость простой или менее ответственной деятельности, отвлекали от осмысления подчиненной позиции работающего в производственной иерархии. В этом смысле Mitarbeiter «сотрудник», безусловно, звучит привлекательнее, чем, например, Putztrampel «штукатур».

Эвфемизмы можно встретить повсеместно в рекламе и торговом обиходе, например, Transpiration «испарина» вместо Schweiss «пот». Употребления некоторых слов избегают полностью.

В начале 70-х годов прошлого века эвфемизм Haarglanzmittel «блеск для волос» полностью заменил Haarfärbemittel «средство для окрашивания волос», потому что в то время окрашенные волосы в Германии вызывали далеко не у всех в обществе приятные эмоции. Подобно этому избегали употребления слова Toilettenpapier «туалетная бумага», вместо него фигурировало слово Krepp «креп» как разновидность ткани, похожей по признаку шершавой поверхности. В том же духе в повседневной речи в разных ситуациях вместо слова Rolle «рулон», «катушка» употреблялся эвфемизм Ersatz «запас» [51].

Из других сфер экономики, которые часто нуждаются в облагоражи-вающем языковом подходе, следует назвать цены. В выражениях Anpassen von Preisen «регулирование цен» и Preiskorrektur «изменение цен» вместо Preiserhöhung «повышение цен» блекнет значение нежелательного, а по-тому нелюбимого слова «повышение». О личном доходе в среднеевропейских культурных кругах говорят конкретным близким лицам, в других случаях этот вопрос обходят, он подлежит в некотором смысле языковой табуизации.

Поэтому в торговых диалогах часто игнорируются слова Preis «цена» и kaufen «покупать», вызывающие нередко раздражение и даже стресс. Эти слова заменяются эвфемизмами in ein Produkt investiert «в продукт инвестировано», Geld angelegt «вложены деньги», Sie bekommen dafür <…> «Вы получите за это <…> » и др. [57].

В эвфемизмах preisgünstig / preiswert досл. «выгодно по цене» вместо billig «дешево» обыгрывается возможная неполноценность товара и скрывается финансовая проблема покупателя. Таким образом, делается намек на отсутствие его возможности купить нечто лучшее за бóльшие деньги [57].

Особой сферой употребления эвфемизмов является армия (солдатский язык). Определенные социальные группы обходятся собственным, их характеризующим языком, посредством которого они сознательно хотят отделиться от общей массы людей и по которому членов этих групп можно идентифицировать. В целом солдатский лексикон уже на протяжении мно-гих столетий характеризуется как образный, самобытный, богатый на язы-ковые вариации. Это касается в большей или меньшей степени определенных сфер войсковой жизни. Четкое отграничение солдатского вокабуляра от других специальных языков, например языка школьников или молодежи, было и остается до сих пор трудно осуществляемым делом.

В эту картину всеобъемлющего специального способа выражения и именования вписывается то обстоятельство, что языковое приукрашивание и маскировка не всегда укладывается в четко очерченное поле деятельности солдат [52].

Солдатский язык известен тем, что он в своем жаргоне обнаруживает богатый реестр настоящих эвфемизмов либо выражений, которые ошибочно принимают за эвфемизмы. Так как сфера деятельности солдата постоянно напоминает об угрожающих ситуациях, где на карту ставится все, то вещи и вопросы, истолковывающие ранение или смерть, как психическая компенсация часто именуются очень грубым, циничным или саркастическим образом. Тогда возникает вопрос, можно ли на примере таких выражений говорить об эвфемизме, то есть о настоящем приукрашивании. Многие из солдатских выражений кажутся, скорее, противоположностью эвфемизмам – какофемизмами, но с функцией первых – быть маскирующей заменой тем выражениям, которые прямо обозначают вещи и ситуации, угрожающие существованию. Эту жаргонную манеру говорения в мире военных можно встретить не только в ситуациях ведения боя (войны), но и в других сферах солдатской жизни.

Вместе с тем многие из обозначений для повседневных и невоенных тем солдатской жизни, хотя и именуют их другими словами, носят шутливый характер и, следовательно, не могут выступать эвфемизмами, то есть являются, по нашему мнению, псевдоэвфемизмами. Псевдоэвфемизмы могут иметь ограничение по месту или времени. К таким языковым единицам можно отнести knitterfreier Zylinder «немнущийся цилиндр» для Stahlhelm «стальной шлем», Heilsarmee «армия спасения» для NATO-Truppen «войска НАТО», Kanalarbeiterfrachtbrief «ассенизаторская транспортная наклад-ная» для Toilettenpapier «туалетная бумага» или Argumentationsverstärker «усилитель аргументации» для Waffe «оружие», а также выделенный Б. Крайским эвфемизм Kettenfahrzeug «цепная повозка» для слова Panzer «танк» [61].

Для обозначения картин боя и войны используется много смягчающих слов, назначение которых умалить их милитаристскую сущность и связанные с этим угрозу и опасность. В этом смысле, несмотря на шутливый, нередко циничный характер таких слов, их можно все-таки рассматривать как эвфемизмы. Например: Dauerregen «затяжной дождь» для Trommelfeuer «ураганный огонь» (в артиллерии), Grill «гриль» и Handofen «ручная печь» для Flammenwerfer «огнемет», Metallregen «металлический дождь» для Flugzeugabsturz «падение самолета». Ср. далее Schneeballschlacht «игра в снежки» для Handgranatenkampf «бой с приме-нением ручных гранат», spucken «плевать» для schießen «стрелять», den Gegner neutralisieren «нейтрализовать противника» для den Gegner kampfunfähig machen «сделать противника небоеспособным» – töten «убить».

Эвфемизм fallen «погибнуть, пасть» для выражения im Krieg getötet werden «быть убитым на войне» вошел в общий словарь и получил статус профессиональной лексики.

Эвфемизмы в военной сфере существуют также как ретуширующие истинное значение языковые единицы. Слово Kollateralschaden «сопут-ствующий ущерб» в наши дни почти вошло в общий словарь. Им обозначается ущерб, причиненный в результате предпринятого военного наступления, сопровождаемого разрушением гражданских сооружений, убийством гражданских лиц и др. Этим эвфемизмом уменьшаются опустошительное действие и лежащая в его основе агрессия до положения дел, которое возникло попутно, ср., lat. Lateral = ʼseitlich, nebenbei‘ «между делом». Возмущение общественности по поводу цинизма, выражаемого употреблением этого эвфемизма, вылилось в то, что он на ежегодно проводимой в Германии конференции «Слово года» в 1999 году был занесен в черный список. В свою очередь, слово с маскировочной функцией Militär-schlag «военный удар» в последние годы стало регулярно употребляться вместо Angriffskrieg «наступательная война». Показательным примером в этой теме служит также выражение ethnische Säuberung «этническая чистка», замещающее слова Völkermord «убийство народа» или в лучшем случае его Vertreibung «изгнание». К этому ряду можно отнести также акроним с маскирующей функцией Anti-IS-Einsatz «применение противопехотных средств».

В каждой социальной общности существуют табу, а также этические и нравственные нормы, требующие для определенных вещей маскирующий или по меньшей мере смягчающий способ выражения, если не считать того, что для некоторых ситуаций существует полный запрет на их вербализацию. Табу имеют своим следствием тактики молчания, отрицания и др. во избежание конфликта.

Изначальная мотивация к употреблению эвфемизмов заложена в языковом табу, выходящем из религии и суеверия. Она основана на вере в то, что слово и обозначаемое есть одно и то же, что можно увидеть в пословице Wenn man den Teufel nennt, er kommt gerannt «Если черта позвать, то он прибежит».

Чтобы не нарушать базирующиеся на вере табу, избегают слов и формулировок, прямо называющих такого рода тему или непосредственно указывающих на ее толкование. Они замещаются другими словами, например, der Gottseibeiuns досл. «Будь с нами Бог!» или der Leibhaftige «нечистый дух» / «сатана» вместо der Teufel «черт» / «дьявол». Сравним в русс.: «шут с ним» вместо «черт с ним». Далее: Vater im Himmel «Отец Небесный» / Herr «Господь» / Allmächtiger / Allerbarmer / Ewiger «Все-сильный», Schöpfer «Создатель», Jahwe / Jehova «Бог в Старом завете» вместо Gott «Бог», а также Erlöser / Heiland «Спаситель» вместо Jesus «Иисус Христос», Menschensohn «Сын Человеческий» вместо Gottessohn «Сын Божий». Подобные эвфемизмы, пожалуй, уже не воспринимаются как маскирующие.

Это можно объяснить сокращением религиозных табу в целом, а также усилением в теологии семантической дифференциации обозначаемого (денотата).

В религиозном дискурсе в ритуальных действиях на эпитафиях, в некрологах и др. вместо прямых обозначений к теме Tod «смерть» принято употреблять разные описательные обороты. Ср., verschieden, heimgerufen «умерший» / «усопший» / «отошедший на постоянное место»; Augen für immer schließen «навсегда закрыть глаза»; ins ewige Leben (zur ewigen Ruhe) eingehen «уснуть навеки / вечным сном»; wieder zu Erde werden снова пре-вратиться в тлен. В этой теме ведущим языковым средством является метафора сна, ср., eingeschlafen, sanft entschlafen «спать спокойно» / «сладко / навеки заснуть».

Как замечено выше, эвфемистический вокабуляр для этой сферы очень ограничен, едва ли возможны новообразования, которые смогут утвердиться в общем словаре. В греческой мифологии также находятся эвфемистические прозвища, которые служили для лести и укрощения гнева божеств во время обращения к ним или упоминания о них в разговоре или на письме, иногда совсем неподходящим по смыслу словом. Так, для именования трех богинь мести и ненависти (Эри́нии «гневные») существует эвфемизм (Эвмениды «дочери ночи» / «благомыслящие») [29, с. 638].

Не только прагматическая цель – «смягчение» значения фразы, но и разного рода табу обусловливают аккуратное обращение с языком в чувствительных сферах, таких как медицина. В случаях с тяжелыми болезнями, имея в виду Krebs «рак», в общении ограничиваются обычно словом Krankheit «болезнь», или когда не очень «удобную» болезнь Hämorrhoiden «геморроидальный узел» в диалоге с пациентом врач называет Rose «роза». В результате слова Koitus «половой акт», Impotenz «импотенция», Vulva «вульва» заменяются синонимами с маскирующим значением Penet-ration «проникновение», erektile Dysfunktion «эректильная дисфункция», Maus «мышь» / Ratte «крыса». Да и эвфемизм warmer Bruder «горячий брат» для обозначения гомосексуала знакомо Германии с XVIII века [54, 55].

Особенно табу касается таких областей, как инцест, насилие в семье или гомосексуализм. Социальные установки на норму в виде предписаний на словоупотребление и поведение, например, в вопросах секса, могут касаться всех членов общности, а могут ограничиваться субгруппами – отдельными социальными слоями или возрастными группами. Вместе с тем многое, что понимается как норма, сопровождаемая определенным речевым поведением, может подвергаться влиянию времени, как например, тема сексуальности, гигиенических манипуляций, представлений красоты или способа и масштаба изображения самого себя.

Взять, к примеру, слово Verhältnis «отношение», заимствованное из сферы политики. Его эвфемистическая функция закрепилась в выражении ein Verhältnis haben «иметь (близкие) отношения» между мужчиной и женщиной. В соответствии с этим каждая эпоха рождает свой эвфемизм и его функцию.

Низшие социальные слои часто связываются с грубой речевой и поведенческой моделью, в то время как в других социальных сферах вместо этого широко употребляются эвфемизмы. Взаимообусловленную связь эвфемизма и табу не следует, однако, рассматривать 1:1. Так, в тематической сфере, где употребляется эвфемизм, может существовать табу. Но это не обязательно, потому что эвфемизмы могут функционировать и по другим причинам, равно как и табу не обязательно должно сопровождаться употреблением эвфемизмов, как это имеет место в определенных социальных группах, где табуирование остается далеко не регулярным.

Власть дискурса при выражении ценностных аспектов сохранения национальной идентичности

Ценность является одним из основных понятий, определяющих сущность Человека. Достаточно вспомнить широко цитируемое высказывание Фридриха Ницше: «Человек сперва вкладывал ценности в вещи, чтобы со-хранить себя, – он создал сперва смысл вещам, человеческий смысл! Поэтому называет он себя человеком, т. е. оценивающим» [30, с. 42].

Ценность формируется отдельным субъектом или обществом в виде устойчивого убеждения в том, что определенный модус действия или определенные жизненные цели для него и общества более предпочтительны другим модусам (Н. Бердяев, С. О. Карцевский, Дж. Мур, Б. Рассел, М. Рокич, Дж. Серль, П. Флоренский, А. Д. Швейцер). Проще говоря, «под ценностью, или добром, принято понимать все, что является объектом желания, нужды, стремления, интереса и т. д.» [19, с. 25].

Система ценностей формируется по разным логико-философским и лингвокультурным критериям и ее изучение вверено аксиологии (греч. axios – ценный) – философскому учению о ценностях, возникшему в буржуазной философии в конце XIX – начале XX веков.

Наука о ценностях уже в начале XX века определена как общее исследование того, что является хорошим, то есть занимается поиском свойства «хорошести», напоминающим поиск философского камня и вовлекшим в круг внимания философов разные виды оценок: гедонистические, эстетические, утилитарные и др. (Н. Д. Арутюнова, Е. М. Вольф, В. И. Карасик).

Ценности приписываются миру как ему присущие и в то же время пребывают вне его. С давних времен философы разграничивают факты и ценности, отмечая, что ценности не лежат во внешнем мире, в мире природы и «сырых» фактов, они проистекают от человека в ходе отношения к ним. Иначе они не были бы ценностями, а составляли часть объективного мира.

Система ценностей рассматривается как «составной элемент культуры, выступающий основой идеологии, ценностно-нормативного механизма социальной регуляции» [26, с. 167]. Ее фундаментом являются нравственные ценности, во многом определяющие национальную идентичность.

Базовыми ценностями русской культуры, которые передаются из поколения в поколение, считаются защита семьи, здоровье, настоящая дружба, верность, интеллект, смысл жизни, внутренняя гармония. Для немецкой культуры показательны такие ценностные смыслы, как Ordnung (порядок), Genauigkeit (точность), Befehl (приказ), Toleranz (толерантность), Pünkt-lichkeit (пунктуальность), Fleiß (прилежание), Idealismus (идеализм). Для французской – amour (любовь), élégance (элегантность), gout de confort (вкус к комфорту), esprit critique (дух критицизма), répas (еда), savoir vivre (умение жить с удовольствием); для английской − home (дом), freedom (свобода), privacy (приватность), common sense (благоразумие), procrastina-tion (прокрастинация).

Система ценностей отражает общечеловеческие, цивилизационные, этнокультурные (национальные), групповые, профессиональные, возрастные, семейные и другие интересы. Ценности могут иметь разные измерения: по вертикали – родители / дети, по горизонтали – муж / жена, по степени конкретизации – высшие ценности (добро, красота, благо), фамильные ценности (ювелирные изделия), ценности в виде обычаев, традиций, обыкновений – общепринятые формы приветствия, поздравления и др. По мнению ученых, ценности весьма условно поддаются окончательной классификации.

Можно говорить о первичных, вторичных, третичных ценностях (в зависимости от их происхождения и характера выполняемых функций в обществе); априорных и апостериорных ценностях (исходя из генезиса потребностей); прошлые, нынешние и будущие ценности (с временной точки зрения). К первичным, или биогенным, ценностям относятся такие, которые удовлетворяют биологические потребности человека, поскольку люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться. К вторичным, или социогенным, ценностям причисляются ценности, созданные руками человека, прежде всего средства труда. Третичные ценности – это средства коммуникации, служащие специфическим общественным потребностям.

Социальная власть любого дискурса заключается также в том, что в нем отражается закон «социального предостережения», существующий в том или ином обществе. В ценностном дискурсе четко фиксируется соответствие этическим нормам или отклонение от них. Первое, хотя и не нуждается в предостережениях, имеет достаточный лексический и грамматический потенциал для его выражения. Второе вызывает, как правило, резкое осуждение у членов социума и выражается экспрессивно и эмоционально заряженными дискурсивными средствами. Доминирование отрицательных оценок обусловлено в условиях быстро меняющейся геополитической ситуации в мире электризацией современного социума, повышением его эмоционального фона, накалом человеческих переживаний и страстей. Это четко просматривается в национальных языках через расшатывание грамматической нормы, «криминализацию» лексической системы и ее национальное обезличивание, например в немецком языке см. [16; 41; 61].

Оценка в лингвистическом смысле берет свое начало в аристотелевской риторике в контексте онтологии метафоры, когнитивной основой которой является имплицитное сравнение. Метафора и сравнение в разных способах их реализации – как когнитивные механизмы, как номинативные единицы (кластер фразеологической системы) или как синтаксические структуры – могут выступать плодотворной областью исследования оценки как способа реализации национальной идентичности.

В контексте ценностного дискурса как инструмента выражения национальной идентичности большая роль отводится образности языка. Поэтому речь пойдет далее об оценке, выражаемой оценочными словами – аксиологически заряженными устойчивыми (образными) сравнениями, паремиями и высказываниями (цитатами), в которых отражается иерархическая система ценностей.

В этом смысле правомерно думать, что их функции сопряжены «с работой памяти и знаний, типами ментальных репрезентаций и их языковой репрезентацией. Как показано в [15], когнитивно-дискурсивный потенциал сравнений заключается в реализации переосмысленной, а потому прецедентной, оценки и иерархии ценностей. Автор анализирует сравнения с представлением их структурно-семантических прототипов через набор метаиндикаторов «аксиологического концепта»: уровень, когнитивно-тематическая область (когнитема), пресуппозиция, языковая реализация. Представим краткий ракурс их описания.

Первый уровень ценностей, витальные ценности, формируется вокруг понятия «жизнь» и всем, что связано с жизнеспособностью человека, что отложено в нашем сознании как самое дорогое. Они кроются в физической и духовной красоте и здоровье человека, его профессиональном и жизненном успехе, силе его характера, условиях и организации жизни для его успешного существования и др.

Второй уровень иерархии ценностей отражает коллективную оценку в ходе обыденного познания предметов и событий бытия на уровне мироощущений и умозаключений приятно / нравится – неприятно / не нравится, целесообразно / нецелесообразно.

К третьему уровню относятся ценности морально-этического содержания – христианские, отображающие первостепенность блага для других и воссоздающие человека как творца благ; поведенческие ценности, связанные с альтруизмом, жертвенностью, филантропическими идеями, определяющими нравственные качества человека или коллектива во благо ближнего, окружающего социума и шире – общества.

Четвертый уровень формируется терминальными ценностями, касающимися состояния духа. Они могут быть представлены в дихотомиях человек – творец благ, свой – чужой, предательство – патриотизм и др. Они существуют сами по себе (самоценности), их нельзя обосновать другими, более общими или более важными ценностями. Эти ценности, как правило, составляют смысл жизни каждого человека. К ним следует стремиться в жизни и достигать их (полноценная любовь, счастье, безопасность, удовольствие, внутренняя гармония и др.).

В таблицах 1–4 отражен интерпретативный потенциал сравнений в их когнитивной и языковой реализации. В функциональном плане сравнения как номинативные единицы делятся на логические, выполняющие логико-интеллектуальную (гносеологическую функцию) и образные с экспрессивно-эмоциональной, образной функцией [3; 34 и др.]. Логическое сравнение строится на основе прямого значения компонентов, оно представляет собой фиксацию, констатацию, результат сопоставления предметов одного семантического плана, обладающих общими признаками:

(1) Mein Chef war im Geschäft immer erfolgreicher, als es seine Konkur-renten waren. – Мой шеф в бизнесе был успешнее, чем его конкуренты.

В основе образного сравнения лежит логическое сравнение. Однако сопоставляемые предметы относятся к неоднородным классам, денотаты сближаются на основании общности признака и создают новый, сложно построенный, в понимании автора, прецедентный смысл, как в (2) и (3):

(2) Lange Haare, kurzer Verstand. – Волос долог, да ум короток.

(3) Ein Sprichwort ist ein kurzer Satz, der sich auf lange Erfahrung grün-det. (M. De Cervantes) [56, S. 457] – Пословица – это короткое предложение, которое строится на большом опыте.

В аспекте фразеологизации образных сравнений нельзя не выделить еще одно их когнитивно-семантическое свойство – прецедентность. Такие готовые фрагменты, клише, цитаты понимаются как прецедентные высказывания (см. выше). Образные сравнения, по А. В. Степановой, являются прецедентными сравнениями, прецедентом которых выступает предтекст, как мы понимаем, пресуппозиция. На материале образных сравнений английского языка постулируется определение степени их прецедентности и систематизация в «прецедентное поле» с выделением центра и периферии [32]. Для их дальнейшего когнитивного моделирования мы берем в разработку термин «когнитема» как единицу анализа когнитивно-тематической области. Когнитема понимается как пропозициональная единица знания, которая реконструируется при анализе когнитивного пространства языковых единиц и частотность которой указывает на ее прототипическую значимость [20]. Когнитему можно трактовать как функционально значимую семантическую единицу для описания когнитивной модели образного сравнения и выделить разные ее виды. Ее когнитивной базой могут быть в том числе прецедентные феномены, например прецедентное имя, как в (4): (4) Er ist nicht weniger als Puschkin. – Он ни много, ни мало – сам Пушкин (ирон.).

Когнитема образного сравнения как свернутого фрагмента описания может представлять также прецедентную ситуацию с определенными коннотациями, ср., leben wie Gott in Frankreich (жить, как Бог во Франции) или Zustände wie im alten Rom (Порядки – дальше некуда!). Первое сравнение отсылает нас к XVIII веку, временам Великой французской революции, провозгласившей торжество идеи и гуманизма, в результате чего духовенство как сословие было потеснено и Богу можно было отдохнуть. Второе соотносит с ситуацией, когда римские государственные институты и инфраструктура практически прекратили функционировать из-за отсутствия строго продуманной внутренней политики и дисциплины, что предопределило гибель Рима.

Когнитемой может быть модель поведения человека, отраженная в мудрости поколений, основанной на опыте человечества, и заключенная в цитате или поговорке, как в (5) и (6):

(5) Nichts ist so elend wie ein Mann, der alles will und nichts kann. (M. Claudius) [56, S. 446] – Ничего нет беднее мужчины, который все хочет и ничего не может.

(6) Ein Mann, ein Wort. – Мужчина сказал, мужчина сделал.

При этом большинство ценностных сравнений основано на сопоставлении категорий: хорошо – плохо, добро – зло, истина – ложь, – то есть на оппозитивно структурированной аксиологической концептосфере, например:

(7) Strafen ist leicht, Bessern schwer. – Наказывать легко, воспитывать трудно.

(8) Wahrheit gibt kurzen Bescheid, Lügen macht viel Redens. – Правда – скупа на слова, ложь – многословна.

В компаративном сравнении может содержаться обращенное предпочтение, как в (9, (10) и (11):

(9) Reden ist Silber, Schweigen ist Gold. – Слово – серебро, а молчание – золото.

(10) Zwei Zwei Köpfe sind besser Köpfe sind besser alsals einereiner. – Ум –– хорошо, а два ––лучше..

(11) Ein Onkel, der Gutes mitbringt, ist besser als eine Tante, die bloß Klavier spielt. (W. Busch) [56, S. 446] – Дядя, который приносит подарки, лучше тети, которая только играет на фортепиано.

В ценностных сравнениях данного типа может иметь место имплицитное семантическое усложнение. Оно заключается в том, что ценность хорошего может быть снижена некоторыми чертами / обстоятельствами, а ущербность объекта в одном отношении может возмещаться наличием у него положительных свойств в другом аспекте, как в (12):

(12) Lieber spät als nie. – Лучше поздно, чем никогда.

Мы видим, что в ситуации альтернативы в мыслительной сравнительной проекции интерпретатор должен положить на одну чашу весов абсолютное худо «никогда», а на другую – компенсирующий признак «поздно», в результате чего «худо» выглядит не безнадежным, облагороженным. Так, в (12) содержится уступка, когда даже поздно – лучше, чем никогда. Заключение

Предпринятое исследование выполнено в рамках когнитивно-дискурсивного подхода. Оно основывается на понимании дискурса в рамках философии языка, то есть дискурса как силы, направленной на выражение говорящим действительности мысли и достижение консенсуса – успешной коммуникации.

Мы представили власть дискурса в более общем – методологическом – плане как совокупность когнитивных, структурно-содержательных и коммуникативно-прагматических параметров, регламентирующих формирование определенного семантического пространства. Исследование показало, что дискурсивное мышление задается ментальными, методологическими, содержательными и лингвистическими границами. Дискурс предстал как четко структурированная система высказываний, которая передает коллективное, социально-стратифицированное знание и определяет (речевые) действия и поступки. Таким образом, в дискурсе реализуется социальная власть языка над когнитивно-семантическим пространством, ходом коммуникации и сознанием.

Значимая и характерная грань дискурса – пресуппозиция – рассмотрена в новом ракурсе. Этот дискурсивный феномен определен как когнитивная модель дискурса, которой дано логико-понятийное обоснование презумпции существования дискурса.

Дискурс – это коммуникативная среда, в которой говорящий, опираясь на прецедентное знание, навязывает аксиологическую характеристику предмету дискуссии, в результате чего рождается новое знание. Анализ когнитивных механизмов и языковых средств их реализации (аффорданс, намек, отсылка, аллюзия, сравнение, метафора) подтвердил этот постулат. Таким образом, дискурс является когнитивным пространством, которым владеют власть и знание и которое программируется «предзаданным» – прецедентным – мышлением.

Постулат о власти дискурса и дискурсе власти как источнике безопасности национальной идентичности получил свое дальнейшее развитие в контексте лингвистической безопасности. Эвфемия и паремия как системные языковые способы и средства использованы для иллюстрации этого постулата с позиций критического мышления и имеющихся в научной практике критических дискурсивных исследований. Выяснилось, что языковая репрезентация власти дискурса как аксиологический инструмент связывается с манипулятивными действиями: лицемерием, стремлением уйти от реальных общественных проблем, замалчиванием острых противоречий, в некоторых случаях с дискриминацией национального большинства, насильственной маргинализацией устоявшихся языковых традиций. Таким образом, мы установили, что единство знания и власти ценностного дискурса определяет бесконфликтность и успех межкультурной коммуникации. Рассмотрение статуса английского языка и его роли в межкультурной коммуникации позволило выявить реальную угрозу лингвистической безопасности национальных языков и, как следствие, безопасности национальной идентичности. Понятия «лингвистическая безопасность» и «национальная идентичность» стали сегодня широко употребляемыми, обсуждаемыми и многозначными. Исследование показало, что дискурс-сенситивная лингвистика, ориентированная на этническую и национальную культуру, социолингвистика, когнитивная лингвистика представляют в совокупности перспективную сферу поиска, исследования и доказательства истинности тех или иных лингвистических феноменов для обеспечения лингвистической безопасности и безопасности национальной идентичности. В этой связи многие стратеги от теории перешли к практике, например, ООО «Колтунов и партнеры» в Нижнем Новгороде в ряду реализуе-мых услуг проводит лингвистическую экспертизу, определяющую (бес)конфликтное прочтение того или иного текста (документа) и обеспечивает таким образом лингвистическую безопасность в бизнесе, политике и журналистике.

Литература

1. Арапова Н.Н. С. Эвфемизмы // Лингвистический энциклопедический С. Эвфемизмы // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл. ред. В.словарь / Гл. ред. В. Н.Н. Ярцева. М.: Советская энциклопедия, 1990. 682 с.Ярцева. М.: Советская энциклопедия, 1990. 682 с.

2. Артёмова Е.Е. А. Карикатура как жанр политического дискурса: Авто-А. Карикатура как жанр политического дискурса: Авто-реф. дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2002. 19 с.реф. дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2002. 19 с.

3. Арутюнова Н.Арутюнова Н. Д. Типы языковых значений. Оценка. Событие. Факт. М.: Д. Типы языковых значений. Оценка. Событие. Факт. М.: Наука, 1988. 338 с.Наука, 1988. 338 с.

4. Архипов И.И. К. Язык и его функция: смена парадигм научного знания // К. Язык и его функция: смена парадигм научного знания // Studia linguistic cognitive. Наука о языке в изменяющейся парадигме знания / Studia linguistic cognitive. Наука о языке в изменяющейся парадигме знания / Под ред. А.Под ред. А. В.В. Кравченко. Иркутск: БГУЭП, 2009. С. 100ченко. Иркутск: БГУЭП, 2009. С. 100––153.

5. Бакумова Е.Е. В. Ролевая структура политического дискурса:В. Ролевая структура политического дискурса: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2002. 20 с.дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2002. 20 с.

6. Балашова Л.Л. В. Реализация концептов «свой В. Реализация концептов «свой –– чужой» в российском чужой» в российском политическом дискурсе начала XXIX в. // Политическая лингвистика. 2014. в. // Политическая лингвистика. 2014. № 40(47). С. 40––50.

7. Баранов А. Н. Политический дискурс: прощание с ритуалом // Чело-Н. Политический дискурс: прощание с ритуалом // Человек. 1997. № 6. С. 108век. 1997. № 6. С. 108––118.

8. Барт Р. От произведения к тексту // Избранные работы. Семиотика. Барт Р. От произведения к тексту // Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М: Прогресс, 1989. С. 41Поэтика. М: Прогресс, 1989. С. 4133––424.424.

9. Болдырев Н. Н. Когнитивный аспект эвфемизации (на материале английского языка) // Вопросы когнитивной лингвистики. 2010. № 2. С. 5глийского языка) // Вопросы когнитивной лингвистики. 2010. № 2. С. 5––11.

10.Болдырев Н. Н. Основы когнитивной теории бесконфликтной языковой коммуникации // Когнитивные исследования вой коммуникации // Когнитивные исследования языка. 2024. Вып. № 22 (58). С. 27––31.

11. Будаев Э. В., Чудинов А.В., Чудинов А. П. Современная политическая лингвистика: П. Современная политическая лингвистика: Учебное пособие. Екатеринбург: УрГПУ, 2006. 267 с.

12. Голубева Н. А. Слово. Текст. Дискурс. Прецедентные единицы. Нижний Новгород: НГЛУ им. Н. А. Добролюбова, 2009. 401 с.

13. Голубева Н.Н. А. Новые слова от Людовика XIV до Ангелы Меркель. Рецензия на словарь: Steffens D., NikitinaD., Nikitina O. DeutschO. Deutsch-russisches Neologismen-russisches Neologismen-wörterbuch. Neuer Wortschatz im Deutschen 1991wörterbuch. Neuer Wortschatz im Deutschen Auflage. Mann-de. 1. Auflage. Mann-heim: Institut für Deutsche Sprache, 2014. heim: Institut für Deutsche Sprache, 2014. 598 S. // Вестник Нижегородского госу-598 S. Вып. 32. С. 187––198.

14. Голубева Н. А. Феномен прецедентности как фактор лингвистической безопасности (на примере эвфемии) // Вестник Нижегородского государственного лингвистического университета им. Н.Н. Добролюбова. 2020. Спецвыпуск. С.32––43.

15. Голубева Н.Н. Типологические характеристики аксиологического концепта // Язык, культура, ментальность: Германия и Франция в европейском языковом пространстве: Материалы III Международной научно-практической конференции. Н. Новгород: НГЛУ, 2021. С. 23––27.

16. Голубева Н. А. Соотношение социальной когниции и языковой нормы в немецком языке // Когнитивные исследования языка. 2022. Вып. № 44 (51). (51). С. 30––34.

17. Горбаневский М.М. В. Будь осторожен, выбирая слово! // Цена слова: В. Будь осторожен, выбирая слово! // Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по защите чести, достоинства и деловой репутации / Под ред. М. В.В. Горбаневского. Горбаневского. 33-е изд., испр. и доп. М.: Галерия, 2002. С. 15-36.

18. Дейк Т. ван. Дискурс и власть. Репрезентация доминирования в языке и коммуникации. Пер. с англ. М.: Либроком, 2013. 344 с.

19. Дробницкий О.О. Мир оживших предметов. Проблема ценности и марксистская философия. М.: Политиздат, 1967. 350 с.

20. Иванова Е. В. О гнездах, коровах и крае земли (о реконструкции языковой картины мира) // Вестник С.-Петербургского ун-та. Серия 9 (Филология. та. Серия 9 (Филология. Востоковедение. Журналистика). 2014. Вып. 1. С. 136––143.

21. Карасик В. И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград: Перемена, 2002. 477 с.

22. Клепикова Т. А. Эпистемическая провокация и эпистемическая бдительность: дискурсивная практика эпохи пост-правды // Когнитивные исследования языка. Вып. № 3вания языка. Вып. № 3 (46). Москва: Флинта, 2021. С. 47(46).

23. Куссе Х. Культуроведческая лингвистика / Пер. с нем. М. Новоселовой. М.: Гнозис, 2022. 536 с.

24. Ленец А. В. Стратегии и тактики лингвистики лжи // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. 2009. Кавказский регион. Общественные науки. 2009. № 1. С. 126––130.

25. Леонтович О.О. А. Проблема ретрансляции и адаптации культурных смыслов // Вестник Московского университета. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2008. № 2. С. 18––24.

26. Леонтьев Д.Д. Ценностные ориентации Человек. Философско-энциклопедический словарь / Сост.: В. Д. Жирнов, М.Д. Жирнов, М. А. Мануильский, С.А. Пастушный; под общ. ред. И. Т. Фролова. М.: Наука, 2000. 409 с.

27. Лосев А. Ф. Эринии // Мифологический словарь / Гл. ред. Е. М. Мелетинский. М.: Сов. Энциклопедия, 1991. 638 с.

28. Лотман Ю. М. Тезисы к проблеме: Искусство в ряду моделирующих систем // Ученые записки Тартуского университета. Вып. систем 198. // С. 143––146.

29. Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Сочинения: В 2-х т. Т. 2 / Пер. с х т. Т. 2 / Пер. с нем. Ю. М. Антоновского, Н. Полилова, К.М. Антоновского, К. А. Свасьяна, В. А. Флёровой. М.: Издательство «Мысль», 1990. 832 с.

30. Пантина О. А. Экспрессивная перспектива англоязычного новостного дискурса: на материале газетных текстов о природных катастрофах: Дис. … канд. филол. наук. С.-Петербург, 2018. 159 с.

31. Плахотная Ю. И. Прагматика лжи в политическом дискурсе // Политическая литическая лингвистика. 2023. № 5 (101). С. 123––130.

32. Степанова А. В. Интертекстуальная природа образа и образности (на материале образных сравнительных конструкций английской и американской литературы XIX и XX вв.): Дис. … канд. филол. наук. Самара, 2006.

33. Толстой Л. Н. Путь жизни. Т. 45. Гл. XXII. 1910. М.: РГБ, 2006 (электронный вариант). 306 с.

34. Фуко М. Археология знания / Пер. с фр., А.Б. Раковой, А. Ю. Серебрянниковой; вступ. ст. А. С. Колесникова. СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия»; Университетская книга, 2004. 416 с.

35. Фуко М. Порядок дискурса // Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет / Пер. с фр., сост., комм. и и послесл. С. Табачниковой. М.: Касталь, 1996. С. 47––96.

36. Хайдеггер М. Что зовется мышлением? М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006. 320 с.

37. Чудинов А. П. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование политической метафоры (1991––2000): Монография. Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т, 2001. 238 с.

38. Юнг К. Г. Миф и душа. Шесть архетипов. Москва: Port-Royal––Совершенство, 1997. 382 с.

39. Amman H. Die menschliche Rede. B. 2. Der Satz. Lahr: Schauenburg, Amman H. Die menschliche Rede. B. 2. Der Satz. Lahr: Schauenburg, 1928. 199 S.

40. Das große Wörterbuch der deutschen Sprache / Hrsg. U. bearb. vom Das große Wörterbuch der deutschen Sprache / Hrsg. U. bearb. vom Wiss. Rat u. den Mitarb. der DudenredWiss. Rat u. den Mitarb. der Dudenredaktion unter der Leitung von Günther aktion unter der Leitung von Günther Drosdowski. Bd. 1 (ADrosdowski. Bd. 1 (A–Bim). 2. völlig neu bearb. u. stark erw. Aufl. Mannheim etc.: Bim). 2. völlig neu bearb. u. stark erw. Aufl. Mannheim etc.: Dudenverl., 1993. 536 S.

41. Deutsche Sprache. Kleine Enzyklopädie / W. Fleischer, W. Hartung et al Deutsche Sprache. Kleine Enzyklopädie / W. Fleischer, W. Hartung et al (Hrsg.). 1. Aufl. Leipzig: Bibliogra(Hrsg.). 1. Aufl. Leipzig: Bibliographisches Institut, 1983. 724 S.

42. Die Grammatik. 4., völlig neu bearb. u. erw. Aufl. Mannheim, Leipzig, Die Grammatik. 4., völlig neu bearb. u. erw. Aufl. Mannheim, Leipzig, Wien, Zürich: Dudenverlag, 1984. 800 S.

43. Dixon R. M.M. W. Where Have All the Adjectives Gone? and other essays W. Where Have All the Adjectives Gone? and other essays inin Semantics and Syntax. Berlin; New Semantics and Syntax. Berlin; New York; Amsterdam: Mouton Publishers, 1982. 256 p.

44. Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache / bearb. von Walther Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache / bearb. von Walther Mitzka. 19. Aufl. Berlin: Walter de Gruyter & CO, 1963. 917 S.

45. Euphemismen. URL: http://www.euphemismen.de (date of application: Euphemismen. URL: http://www.euphemismen.de (date of application: 3.09.2024).

46. Forrester J. Thinking in Case // History of the Human Sciences. 1996. Forrester J. Thinking in Case // History of the Human Sciences. 1996. Vol. 9. № 3. P. 1Vol. 9. № 3. P. 1––25.

47. Gemoll W. GriechischGemoll W. Griechisch–deutsches Schuldeutsches Schul– und Handwörterbuch, 9. Aufl. und Handwörterbuch, 9. Aufl. durchges. u. erw. v.durchges. u. erw. v. K.K. Vretska. Mit einer Einführung in die SprachgeschichteVretska. Mit einer Einführung in die Sprachgeschichte v.v. H.H. Kronasser. Wien / München: Freytag Verlag / Tempsky, 1965. 821 S.

48. Habermas J. Vorstudien und Ergänzungen zur Theorie des kommu-J. Vorstudien und Ergänzungen zur Theorie des kommu-nikativen Handels. Frankfurt a. Main: Suhrkamp, 1995. 605 S.

49. Horn P. Die deutsche Soldatensprache. Zweite wohlfeileP. Die deutsche Soldatensprache. Zweite wohlfeile Ausgabe. Ausgabe. Töpelmann, Gießen 1905. 174 S.

50. Lachhein B., Awerkina L.Lachhein B., Awerkina L. A. Leichte Sprache und Einfache Sprache im A. Leichte Sprache und Einfache Sprache im Deutschen der Gegenwart // Deutschen der Gegenwart // РусскаяРусская германистикагерманистика: : ЕжегодникЕжегодник РоссийскогоРоссийского союзасоюза германистовгерманистов (= Germanic Philology in Russia: Yearbook of the Russian Union of (= Germanic Philology in Russia: Yearbook of the Russian Union of Germanists). Germanists). 2020. Т. 17: Типология текстов и дискурсивные практики в немецко-2020. Т. 17: Типология текстов и дискурсивные практики в немецкоязычном культурном пространстве / Под общ. ред. Аязычном культурном пространстве / Под общ. ред. А. В. Иванова. М.: ФЛИНТА, 2020.С. 70––80.

51. Letzter Sieg. URLetzter Sieg. URL: http://www.zeit.de/1983/43/brunoL: http://www.zeit.de/1983/43/bruno–kreiskyskreiskys-letzterletzter–sieg/seite (date of application: 19.09.2024).

52. Luchtenberg S. Euphemismen im heutigen Deutsch. Mit einem Beitrag zu Luchtenberg S. Euphemismen im heutigen Deutsch. Mit einem Beitrag zu Deutsch als Fremdsprache. Frankfurt am Main: Peter Lang, 1985. 299 S.

53. Meibauer J. Komplexe Präpositionen . Komplexe Präpositionen –– Grammatikalisierung, Metapher, Grammatikalisierung, Metapher, Implikatur und division of pragmatic labour /Implikatur und division of pragmatic labour /// F. Liedtke (Hrsg.). Implikaturen. Gram-F. Liedtke (Hrsg.). Implikaturen. Gram-matische und pragmatische Analysen. Tübingen: Niemeyer, 1995. S. 47-74.

54. Müller W. Was bedeutet Tabu und was kMüller W. Was bedeutet Tabu und was kann tabu sein? // Der Spra-ann tabu sein? // Der Spra-chdienst. 2015. № 4chdienst. 2015. № 4––5. Jahrgang 59. S. 142––150.

55. Römer R. Die Sprache der Anzeigenwerbung. 5. Auflage. Düsseldorf: Römer R. Die Sprache der Anzeigenwerbung. 5. Auflage. Düsseldorf: Schwann, 1976. 375 S.

56. Sicker F. Moderne Reden und Ansprachen. Niederhausen: Falken, 1993. Sicker F. Moderne Reden und Ansprachen. Niederhausen: Falken, 1993. 464 S.

57. Teubert W. Sprachwandel und das Ende der DDR // Wer spricht das wah-W. Sprachwandel und das Ende der DDR // Wer spricht das wah-re Deutsch? 1. Aufl. Berlin: Taschenbuch Verlag, 1993. S. 28––52.

58. Warnke I., Spitzmüller J. Discurslinguistik. Eine Einführung in Theorien Warnke I., Spitzmüller J. Discurslinguistik. Eine Einführung in Theorien und Methoden der transtextuellen Sprachanalyse. Berlinund Methoden der transtextuellen Sprachanalyse. Berlin, New York: De Gruyter, 2011. 236 S.

59. Weinrich H. Linguistik der Lüge. Weinrich H. Linguistik der Lüge. Heidelberg: Lambert Schneider, 1966. Heidelberg: Lambert Schneider, 1966. 90 S.

60. Zabel H. (Hrsg.): Denglisch, nein danke!:Zabel H. (Hrsg.): Denglisch, nein danke!: zur inflationären Verwendung zur inflationären Verwendung von Anglizismen und Amerikanismen in der deutschen Gegenwartssprache 2. von Anglizismen und Amerikanismen in der deutschen Gegenwartssprache 2. Aufl. Aufl. Paderborn: IFBPaderborn: IFB–Verl., 2003. 360 S.

61. Zöllner N. Der Euphemismus im alltäglichen und politischen Sprachge-Zöllner N. Der Euphemismus im alltäglichen und politischen Sprachge-brauch des Englischen. brauch des Englischen. Frankfurt am Main: Frankfurt am Main: Peter Lang, 1997. 444 S.