Святой камень
Восстановление блоковского Шахматова имеет свою долгую и непростую историю. И, пока блоковский дом не был восстановлен, надо было как-то обозначить место усадьбы. Тем более, что здесь начали проводиться ежегодные праздники поэзии (в первое воскресенье августа), Шахматово стало местом паломничества, на литературной карте России появилось дорогое сердцу каждого русского человека место – Шахматово, дом, усадьба великого русского поэта Александра Блока.
Энтузиасты и подвижники восстановления Шахматова и предприняли эту задачу к девяностолетию со дня рождения поэта. Для почитателей таланта поэта дорога в Шахматово была ещё неведомой. И пока она не запомнилась всем приходящим сюда, несколько лет её указывали чёрно-красные таблички-стрелки. Но даже если эти указки и приводили путника в Шахматово, что он там находил? Заросли крапивы, обступившие «серебристый тополь», помнивший Блока.
Шахматово надо было обозначить и чем-то таким оригинальным, что сразу бы останавливало блуждающий по зарослям взор. Временные фанерные щиты на столбах, пусть и выполненные со вкусом, проблемы не решали. Надо было найти какую-то естественную и неоспоримую мету. Такой оригинальный, естественный и, можно сказать,
уникальный способ обозначения Шахматова нашли художник Юрий Васильев и литературовед Станислав Лесневский – энтузиаст и подвижник восстановления блоковской усадьбы, этой «зелёной планеты».
Лесничий Иван Николаевич Можаев поведал им о том, что у деревни Осинки в овраге лежит полузарытый в землю огромный камень, который издавна звали Святым. Жители Осинок помнили его здесь всегда. Издавна у Святого камня молодёжь устраивала вечеринки. Так что он хорошо был известен жителям деревни. Учитывая то, что А. Блок очень хорошо знал окрестности Шахматова на десятки вёрст от него, он, безусловно, знал и об этом камне. Камень, помнивший поэта, был, как ничто, уместен на месте его усадьбы. Два дня понадобилось, чтобы обкопать этот камень. Директор совхоза Валентин Сергеевич Рябчиков помог доставить его в Шахматово, предоставив мощную современную технику. Итак, осенью 1969 года Святой камень опустился на поляне в Шахматове и начал свою новую жизнь…
Но самое удивительное в истории Святого камня стало то, что он появился здесь как бы по благословению самого Блока. Это может показаться невероятным и невозможным, но тем не менее всё обстоит именно так. В стихотворении «Нежный! У ласковой речки…», в котором звучат мотивы, определившиеся в дальнейшем в «Новой Америке», есть стихи, удивительно соотносящиеся с историей этого камня:
Люди придут и растратят
Золоторунную тишь.
Тяжкие камни прикатят,
Нежный растопчат камыш.
А в черновиках этого стихотворения (Иванов-Разумник. «История стихотворений Александра Блока». – ЦГАЛИ, ф.1782, оп.1) есть даже указание на то, откуда эти «камни
прикатят» – «с ближних утёсов»…
Люди придут и растратят
Золоторунную грусть…
С ближних утёсов прикатят
Мёртвые камни… О пусть!
«О пусть!» – потому, что «не страшен, невеста, Россия, / Голос каменных песен твоих!» Кажется, Е. Евтушенко первым торопливо и неточно, как и всё, к чему он прикасался, обозвал Святой камень блоковским валуном. Но этот «валун» и на новом месте остался Святым камнем.
Поразительно, но ведь действительно удивительно, что даже, казалось бы, такое чисто бытовое дело, как обозначение Шахматова, оказалось провиденным в стихах самого поэта… Теперь, когда блоковский дом в Шахматове восстановлен, когда создан Государственный историко-литературный и природный музей-заповедник А. А. Блока, Святой камень всё так же стережёт чуткую тишину Шахматова, встречает каждого приходящего сюда, находясь на «возлюбленной поляне» поэта.
Каждый год во время блоковских праздников поэзии, после официально-торжественной их части у Святого камня собирались люди, читали стихи Блока. Но начинал это действо давний исследователь Шахматова Станислав Лесневский стихами Бориса Пастернака:
Кому быть живым и хвалимым,
Кто должен быть мёртв и хулим, –
Известно у нас подхалимам
Влиятельным только одним.
Не знал бы никто, может статься,
В почёте ли Пушкин иль нет,
Без докторских их диссертаций,
На всё проливающих свет.
Но Блок, слава Богу, иная,
Иная, по счастью, статья,
Он к нам не спускался с Синая,
Нас не принимал в сыновья.
Прославленный не по программе
И вечный вне школ и систем,
Он не изготовлен руками
И нам не навязан никем.
«У камня под руновым…»
Дочери Татьяне – маленькой спутнице по моим блужданиям вокруг деревни Руново.
Россия Блока – понятие, прежде всего, конечно, художественное, идейно-эстетическое, образное и символическое, но вместе с тем – реально-историческое, и географическое, и непреходящее – неизменное и вечное. Есть какая-то непостижимая, постоянно волнующая нас тайна в постижении мест, связанных с замечательными людьми. Иначе, что нас туда тянет, что нас там так волнует? кажется, сам дух присутствия их там не выветривается со временем…
Александр Блок хорошо знал окрестности Шахматова на десятки вёрст от него. Вокруг Шахматова были места, не просто излюбленные им, исхоженные и изъезженные на коне, но так или иначе сыгравшие важную, решающую роль в его творческих замыслах и свершениях. Одним из таких дорогих для него мест в его скитаниях по просторам России была небольшая деревушка Руново, находившаяся неподалеку от Шахматова, за Таракановским шоссе. Чем-то привлекла она его внимание, затерявшаяся среди лесов, с двух сторон окаймлённая глубокими оврагами, расположенная на месте высоком, откуда с одной стороны открывается вид на Тараканово, на долину реки Лутосни, на А ладьинскую высоту, на бесконечные родные просторы, русские дали…
30 апреля 1904 года в письме к матери он высылает фиалку из-под Рунова. «Вот тебе душистая фиалка из-под Рунова», – писал он. 1 октября 1907 года в записную книжку заносит увиденную здесь картину: «Руново. В и д е н н о е: гумно с тощим овином. Маленький старик, рядом – болотце. Дождик. Сиверко. Вдруг осыпались золотые листья молодой липки на болоте у прясла под ветром, и захотелось плакать. Когда выходишь на место срубленной рощи в сумерки (ранние, осенние) – дали стираются туманом и ночью. Там нищая голая Россия». Тоскливым осенним видом, а вместе с тем такой дорогой, родной картиной этой малой деревни Руново Александр Блок заканчивает статью об А поллоне Григорьеве. Почему-то с этой деревней связалась в его сознании глубокая, широкая, разгульная, а вместе с тем такая неприкаянная и несчастная, истинно русская судьба талантливого критика и поэта Аполлона Григорьева. Вот этот финал статьи «Судьба Аполлона Григорьева», написанной поэтом в январе 1915 года: «Я приложил бы к описанию этой жизни картинку: сумерки; крайняя деревенская изба одним подгнившим углом уходит в землю; на смятом жнивье – худая лошадь, хвост треплется по ветру; высоко из прясла торчит конец жерди; и всё это величаво и торжественно до слёз: это – наше, русское».
В этой удивительной по простоте и пронзительности картинке ощутимы подступы к стихотворению «Россия», написанному через несколько дней, 18 октября, в Шахматове. Можно сказать, что здесь, в Руново, зарождались эти пронзительные строки:
Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые –
Как слёзы первые любви!
А в черновых набросках поэмы «Отец» (первоначальный замысел поэмы «Возмездие») есть авторская пометка о том, что начата она 7 июня 1910 года под Руновым на камне. Деревня эта упоминается многократно в записных книжках, дневниках и черновиках поэта. Что же это за деревня, до слёз пронзившая сердце поэта своим убогим видом, навеявшая ему образы «России», что же это за таинственный камень, где сложились впервые стихи «Возмездия»?
Там надо было непременно побывать. Нет, не для того вовсе, чтобы в чём-то удостовериться. В конце-концов всё, что нам поэт оставил, – в его книгах: «Открой мои книги: там сказано всё, что свершится…». И я потом много раз бывал на месте этой деревни и всякий раз убеждался в том, что там действительно есть нечто неизъяснимое, чего не передашь своим слабым словом…
Удивительным было то, что у деревни Руново, на камне под Руновым поэт бывал, как правило, на Троицу. Под стихотворением «Голос из хора» – «6 июня. /1910/ Троица. У камня под Руновым». Запись 29 мая 1911 года: «Троица. На камне под Руновым». Да что же это за такой таинственный камень, так привлекавший поэта, причём именно на Троицу. Поскольку никакого камня на месте бывшей деревни я не находил, я стал разыскивать жителей Руново, которые хоть что-то могли рассказать об этом таинственном камне. Охотно рассказывая о своей родной деревне, о когда-то кипевшей там жизни, они, кажется, не вполне понимали, что мне надо от этой деревни, которой уже давно нет, что мне там нужно, если там уже ничего нет… Но, как и каждый человек, однажды просиявший на земле, не уходит окончательно из этого мира, так и каждая деревня, даже уже не существующая, остаётся неким не тускнеющим образом, тем более, если, как в нашем случае, образ этот запечатлён великим поэтом…
Если от Солнечногорска по Таракановскому шоссе доехать до деревни Новый Стан, состоящей всего из нескольких изб, куда так любят ездить в осенние дни грибники, то слева от шоссе, правее дороги на Воробьёво можно увидеть зарывающуюся в лес просеку, тропу. По ней вдоль линии телефонной связи пройдя километра четыре лесом, можно выйти к редколесью, один вид которого говорит о том, что здесь когда-то было жильё – битый кирпич, осколки фарфора, среди высокой травы неожиданно сверкнёт осколок стекла. Здесь и была деревня Руново. В 1939 году при укрупнении колхозов руновцев переселили в ближайшую деревню Яркино, а потом расселили по окрестным деревням. Справа при выходе из леса у самой тропы – маленький полузаросший прудик. Это бывший деревенский пруд. Назывался он М и р с к и м. Рядом с прудом была изба крестьянина Алексея Яковлевича Скворцова, как мне сообщила уроженка Рунова Анна Николаевна Чукашова, живущая в Москве. Кто знает, может быть, именно этот крестьянин мелькнул в своём дворе у болотца пред взором Блока, может быть, нищий вид его крайней избы вспомнился поэту, когда в январе 1915 года он завершал статью «Судьба Аполлона Григорьева» печальным видом Рунова.
Каждый раз, бывая в Рунове и встречая в лесу грибников, я спрашивал у них названия соседних деревень. Но почти никто из них не мог сказать ни названия ближайших деревень, ни тем более этой, уже только обозначенной полусухими деревьями да кустами сирени… Анна Николаевна Чукашова назвала мне всех жителей Рунова, подробно рассказала, где кто жил, даже нарисовала схему деревни. Оказывается, здесь было всего три фамилии – Чукашовы, Скворцовы и Кулаковы. Видимо, это была такая же печальная деревушка, какую изображал Л. Андреев в «Германе и Марте»: «Вероятно, все они находились в далёком родстве, как в родстве состоят деревья в лесу, родившиеся от общего семени».
– Ну, а камень в Рунове помните? – спрашиваю Анну Николаевну.
– Как не помнить – отвечает она. – Ведь он находился в овраге у самой дороги на Яркино, на видном месте. Да он и сейчас, наверное, там. Такой огромный, он никуда не мог деться.
Сестра её, Евдокия Николаевна Васильева, живущая в Лукьянове, что за Лутосней, также хорошо помнила камень.
– Он у самых Студениц был, – говорит она. – Это так ручей назывался в овраге между Руновым и Яркиным.
– Может быть, он в другом овраге был, между Руновым и Таракановским шоссе? – спрашиваю Евдокию Николаевну, до этого исходив все овраги, так и не найдя этого камня…
– Нет, там была вырубленная Баринова роща. А камень был у самого нашего дома, у третьего дома, считая от Мирского пруда. У этого камня вечерами мы собирались на игрища.
После беседы с жителями Рунова всё кажется просто, и, сетуя на свою невнимательность, снова обхожу овраг от Рунова до деревни Фоминское. Но все мои поиски напрасны. Камня нет. Словно он действительно куда-то канул.
Вспомнился здесь рассказ Морковкина Ивана Ефимовича из деревни Костюнино, тоже хорошо помнящего камень.
– Вы так не найдёте, – говорил он. – Я, помню, однажды в молодости шёл с охоты мимо Рунова и решил зайти в деревню. А с ружьём неудобно, так я его припрятал. Потом полдня искал его и не мог найти, хотя ходил совсем рядом с тем местом. Туда надо сходить с кем-нибудь, кто видел этот камень. И вот связываюсь с сыном Анны Николаевны Чукашовой Борисом Петровичем. В Рунове он жил мальчишкой. Надеясь на его ясные детские воспоминания, едем в Руново. Исходили весь овраг, но камня так и не нашли… Никто из жителей Рунова не помнит, чтобы камень этот куда-либо увозили, да и зачем… Значит, он действительно исчез. Вероятно, камни не только растут, не только выходят из земли, но и уходят в неё. И если нам не удалось его найти, значит так и должно быть, видимо, это тайна этого знаменательного места. Может быть, этот камень и появился только на то время, чтобы услышать возникшие здесь стихи, и потом снова уйти в землю и хранить там свою вечную тайну… Как это ни удивительно и невероятно, но о тайне этого камня я узнал из стихов поэта, и в который раз поразился их пророчеству: «Но есть ответ в моих стихах тревожных…»
В Рунове Блок бывал в период «сложнейших дум», в период напряжённых размышлений о Родине. За день до первых строк «Возмездия» он пишет одно из самых мрачных стихотворений «Голос из хора», которое имеет пометку в черновиках: «6 июня. /1910/ Троица. У камня под Руновым». Мрачность этого стихотворения, видимо, была следствием тех душевных мук, которые он испытывал, размышляя о судьбе России, и в связи с кончиной своего отца Александра Львовича, поэму о котором он задумал:
Как часто плачем – вы и я –
Над жалкой жизнию своей!
О, если б знали вы, друзья,
Холод и мрак грядущих дней!
…Весны, дитя, ты будешь ждать –
Весна обманет.
Ты будешь солнце на небе звать –
Солнце не встанет.
И крик, когда ты начнешь кричать,
Как камень канет…
Удивительное в своём пророчестве это упоминание в стихах о камне. Так ведь и случилось. Камень действительно «канул». Но голос поэта, крик его души остался, тревожа каждого, выходящего «в путь, открытый взорам», для кого личная судьба неотделима от судьбы Родины, кто обращается к ней вослед за поэтом:
Приюти ты в далях необъятных,
Как и жить и плакать без тебя!..
Пасмурным осенним днём я возвращаюсь из Рунова. Мелкий дождь, сиверко шелестит по опавшей листве, сухие деревья на месте деревни моляще простёрли ветки к небу, низкие тучи наплывают на руновский холм, и всё так «величаво и торжественно до слёз». Из Рунова, кроме виденного здесь, я увожу стихотворение:
По тем местам бродить не внове,
Где жизнь бурлила и текла.
Деревня бывшая Руново –
Осколок битого стекла…
Осталось место от деревни,
Фиалки где-то здесь цветут.
Полузасохшие деревья
Дворы обозначают тут.
А всё, что сделано руками,
Ушло куда-то, утекло,
Да вот ещё остался камень,
Но не видал его никто.
И, как по лесу не кружите,
Вам не найти, я не нашёл.
Да вот ещё со мною житель
В колене третьем – Чукашов.
О камне в Яркине спросили,
Деревню полем обойдя.
И вдруг предстал простор России
С холма за сеткою дождя.
«Блеснёт в глаза зеркальный свет…»
В своё время в молодости я исходил многие дорогие сердцу, заветные места Подмосковья, связанные с жизнью и творчеством великого русского поэта Александра Александровича Блока (1880–1921). Те шахматовские тропинки, которые были исхожены им самим. И изъезжены на белом коне по кличке Мальчик: «Белый конь чуть ступает усталой ногой,/ Где бескрайняя зыбь залегла…». Застал ещё людей, видевших поэта. В частности, Екатерину Евстигнеевну Можаеву из Солнечногорска, работавшую в юности прачкой в Шахматове. Николая Ивановича Тишакова из деревни Осинки, что рядом с Шахматовом. С ним мы дружили до последних дней его. Он жил потом в Москве, неподалеку от меня, на К аширском шоссе. Это были всегда трогательные встречи, добавлявшие к моим знаниям о поэте нечто, чего нельзя было добыть из книг и архивов.
В 1980 году я организовал поездку по следам последнего управляющего (приказчика) Шахматова Николая Яковлевича Тяпина (Лаврова) (1875–1940). Вместе с краеведом, капитаном первого ранга Фёдором Игнатьевичем Жёлудевым, на его машине, и Николаем Ивановичем Тишаковым. Из воспоминаний тётки А. А. Блока М. А. Бекетовой было известно, что управляющий был «рязанцем», то есть родом из Рязанской губернии. Слыл человеком грамотным, с претензией на интеллигентность, даже писал стихи, которые так и не решился показать А. А. Блоку. Мечтал стать учителем. Свой расчёт я и строил на этой характеристике управляющего. Коль он знал цену книге, в условиях революционного анархизма, беззакония и грабежей мог что-то взять из библиотеки поэта…
Мы нашли могилу Н. Я. Тяпина в селе Загрядчино Липецкой области. Детей же его, уже престарелых людей, я разыскал в Москве. Оказалось, что даже в таких условиях Н. Я. Тяпин ничего не взял из усадьбы Шахматово. Мебель из дома взяли другие люди из окрестных деревень. Дом же сожгла банда «анархистов», прятавшихся по оврагам. Называли их «Фонарями», как рассказали мне жители деревни Осинки. Видимо, сожгли не по злому умыслу, а по неосторожности, прячась в покинутом барском доме от холода. Об этих «Фонарях» А. А. Блок сделал отметку в записной книжке 1 марта 1918 года: «Вокруг Шахматова появились «анархисты», которые «арестуют» и требуют выкупа». Библиотека же поэта вопреки утверждению В. Маяковского не сгорела, а была вывезена в село Вертлино, что близ Солнечногорска.
Среди поисков и находок вокруг Шахматова одна находка была для меня особенно дорогой и памятной. Мне удалось найти, приобрести и передать Солнечногорскому музею зеркало из усадьбы Шахматово. Музея-заповедника А. А. Блока ещё не было. В 1973 году я познакомился в селе Тараканово, что близ Шахматова, с литературоведом Станиславом Стефановичем Лесневским, подвижником восстановления блоковского Шахматова. Потом мы долгие годы общались с ним, переписывались. Он-то и рассказал мне, где находится зеркало из Шахматовского дома.
О местонахождении зеркала поведала жительница Тараканова Анна Николаевна Иванова. Зеркало находилось у её брата Александра Николаевича Баженова в Расторгуево Московской области. Точнее – в результате долгого пути передачи из рук в руки, оно оказалось у него. Я и решил отправиться к нему, чтобы убедиться так сказать, в наличии столь драгоценного экспоната для будущего музея. Была одна примета, которая убедила бы меня окончательно, что это зеркало именно из Шахматова – на его деревянной оправе должна быть щербатина. Дело в том, что, когда вывозили мебель из Шахматовского дома на телеге, зеркало оказалось у колеса, которое тёрлось о его оправу всю дорогу, оставив
характерную мету.
Александр Николаевич Баженов встретил меня хорошо. Показал зеркало, на котором была заветная мета. Я изложил ему цель своего визита: как бы передать зеркало в Солнечно-горский краеведческий музей… Понятно, что купить у него зеркало ни у меня, ни у музея не было никакой возможности. Можно было понять и Александра Николаевича: как это так, зеркало было полвека в доме, и вдруг взять и отдать?.. Выручил меня, он сам. Как человек простой, с практической, хозяйской хваткой он спросил меня: «Ты же военный, офицер? Вам выдают военную одежду…». «Конечно, – ответил я. – Вещевое довольствие нам выдают исправно». Сошлись мы с ним на том, что ему нравится военный бушлат. Ну, там, китель, брюки… Словом, договорились мы с Александром Николаевичем, что в следующий раз я приеду к нему за зеркалом.
Заведующей Солнечногорским краеведческим музеем была Елена Николаевна Козлова. Она организовала машину, типа уазик, и мы с ней вместе привезли шахматовское зеркало в Солнечногорск. Когда дело наконец было сделано, я начал осознавать всю значимость, нет, язык не повернётся сказать «экспоната», но переживаемого момента. И зеркало, в котором отражался сам А. А. Блок, представилось мне не просто
вещью, но неким символическим окном в прошлое, где вре-
мя стоит или ангел летит… Может быть, его отражение, его
прекрасное лицо где-то таится за стеклом и вдруг вопреки
всему покажется… Ведь зеркало – само по себе такой поэти-
ческий символ. В стихотворении 1910 года «Я коротаю жизнь
мою…» А. А . Блок, как и всякий истинный поэт, размыш-
ляющий о бренности жизни и вечности бытия, связывал это
именно с зеркалом:
Но если гибель предстоит?
Но если за моей спиною
Тот – необъятною рукою
Покрывший зеркало – стоит?
Блеснёт в глаза зеркальный свет,
И в ужасе, зажмуря очи,
Я отступлю в ту область ночи,
Откуда возвращенья нет.
Тогда я ещё имел дерзость писать стихи. И моя взволнованная душа не могла не отозваться на явление этого драгоценного зеркала невнятными стихами:
Хотя музея нет, торжественность музея
Тебя охватит вдруг, и наступает миг,
Когда себя коришь за то, что ты доселе
Того, чего искал, пока что не достиг.
И зеркала стекло сверкнёт тогда зловеще.
И ты услышишь, как оправа будет петь,
Поскольку можешь ты через простые вещи
Прошедшее узнать, грядущее узреть.
Тогда к нему придёшь после нелёгких странствий,
Привыкший прочно жить, без гнева, не любя.
В квадрате небольшом бездонного пространства
Ты будешь удивлён, увидевши себя.
И будешь отдыхать натруженною выей,
И будешь вновь гореть, чего-то ждать, хотеть,
Как будто бы себя увидел ты впервые,
Хотя твой путь свершён почти уже на треть.
Ты вышел в этот путь, как многие, сражаться,
А значит, и тебе – наградою беда.
Когда приходишь ты безропотно сюда,
Чтобы внимать, молчать и тихо отражаться.
Через многие годы в Солнечногорском музее я увидел это шахматовское зеркало отреставрированным, блеснувшее мне в глаза загадочным и таинственным зеркальным светом.