Поэтическое завещание Александра Блока
Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай мне руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!
А. Блок. «Пушкинскому Дому»
1.
Наше невнятное, немое время, точнее – безвременье, настойчиво побуждает нас обратиться к Александру Блоку, его поэтическому творчеству, его трудным размышлениям о феномене революции и о её влиянии на духовную природу человека, о соотношении цивилизации и культуры, обратиться к его удивительно цельной личности, наконец, – к его поразительной прозорливости. Побуждает потому, что именно подобной человеческой цельности сегодня явно не хватает. Смею утверждать, что миропонимание поэта в русском самосознании остаётся всё ещё во многой степени неопределённым и неуяснённым. И для этого были и остаются свои веские причины. Прежде всего, конечно, идеологические, ведь для марксистско-ленинской ортодоксии он был и остался декадентом и не более того несмотря на то, что Октябрьскую революцию вроде бы и «принял».
Противники же революции оценивали его с не меньшей идеологизированностью, чем её творцы и защитники, но уже противоположной. Оценка же поэта лишь с точки зрения политики – принятия или непринятия революции – исключает его понимание. Даже замечательной плеядой русских писателей советского периода он остался, по сути, не прочитан. Да ведь это было в большинстве своём всё-таки какое-то нелитературное племя…
Но не только и не столько марксистско-ленинская ортодоксия препятствовала пониманию поэта в общественном сознании, его глубоких и теперь уже, как очевидно, подтверждённых жизнью оценок происходившего в России, но и иная, более коварная и более беспощадная сила, губительное дыхание которой он ощутил задолго до революции. Сила, революцию и уготовлявшая. В статье «Народ и интеллигенция» в 1908 году он определял её как «круговая порука среди людей культуры», которая «враждебна тайно»: «Страшно становится, когда интеллигент начинает чувствовать себя «животным общественным»… В дневниковой записи 19 октября 1911 года поэт отметил, что, «кроме «бюрократии», «как таковой», есть и «бюрократия общественная», обладающая, как понятно, беспощадной и неумолимой силой формирования общественного мнения и контроля над ним… О «либеральном сыске» он пишет в записной книжке 7 марта 1915 года: «Тоска, хоть вешайся. Опять либеральный сыск…»
Когда поэт писал о тех, кто «рыщут в штатской и военной форме», он разумел под ними вполне определённую силу, во всяком случае, не «бюрократию» «как таковую». Это те, о ком так же с предельной определённостью писал Василий Розанов: «Им мало кошелька: они пришли «по душу русскую». Ну а «смертную тоску» можно было бы отнести на счёт непременного свойства поэтического творчества вообще, если бы она не проистекала у Блока от глубокого понимания и чувствования происходящего.
Обратиться теперь к Блоку заставляет слишком уж схожесть его революционной и послереволюционной эпохи и нашего постреволюционного времени, переполненного такой же «немой борьбой», терзавшей душу поэта, то есть борьбой неопределённой и непонятной.
Может быть, только сейчас, когда в России совершилась очередная, либерально-криминальная революция, естественно, в иных, чем прежде, формах и иных мотивациях, когда более – менее открылся «механизм» совершения революций вообще, стало возможным беспристрастное и объективное прочтение поэта, постижение нами им пережитого, представляющего теперь непреходящую ценность, помогающую нам в новой «немой борьбе»… И прочитать так, как написано поэтом, а не так, как истолковывали его согласно тех или иных идей. Но в нашем странном литературоведении классики, если не все, – то большинство из них, просто «ошибаются». И лишь потому, что они не в пример своим обличителям никак не хотят следовать какой-то одной идее, а все норовят постичь мир в его целостности, единстве и многообразии. Никак не хотят быть «передовыми» и «прогрессивными», и даже званием «интеллигента» не прельщаются…
И поскольку все революции однотипны как по воздействию на дух человеческий и его сознание, так и по недостижимости социальных задач, ими декларируемых, путь Александра Блока среди революций становится сегодня не то что близким и понятным нам, но даже злободневным. Для понимания не только его эпохи, но в первую очередь нашего времени. На каких мировоззренческих основах и на каких представлениях о человеческих ценностях он пытался определить и постичь своё время – это ведь имеет прямое отношение и к нам, к тому, что происходит теперь в России и с нами. Это сказалось как в его стихах, так и особенно в статьях, в его прозе: «Народ и интеллигенция», «Стихия и культура», «Крушение гуманизма», «О назначении поэта» и других, в дневниковых записях и письмах, перечитать которые сегодня особенно полезно и необходимо. Совсем не то, что даже десять лет назад… Георгий Иванов писал в 1949 году в Париже, что вокруг Блока «ещё долго будут идти противоречивые толки»: «Если они теперь утихли, это только потому, что спорить некому… Там – Блок забыт по циркуляру Политбюро как «несозвучный эпохе», здесь – в силу всё возрастающей усталости и равнодушия ко всему, кроме грустно доживаемой жизни…
Но когда-нибудь споры о личности Блока вспыхнут с новой силой. Это неизбежно, если Россия останется Россией и русские люди останутся русскими людьми». Видимо, это время честно оценить наследие Блока, без всяких идеологических заморочек, пришло. Примечательно, что споры о Блоке, то есть выяснение того, как он понимал и постигал смысл происходившего, Георгий Иванов прямо соотносит с самим существованием России, то есть видел в миропонимании Блока нечто столь ценное и необходимое, без чего жизнь в России по её естественным законам устроиться не может.
И вот, по всем приметам, наступило время обратиться к Блоку. Но оказывается, что спорить о Блоке, читать и перечитывать его всё ещё или опять, или уже окончательно некому… Там – грустно дожили своё его современники. Здесь, в России, так же грустно доживает своё, ещё, по сути, жить не начав, новое, «демократическое» племя. Словно в какой-то внутренней эмиграции у себя на родине. Литература ему как бы и ни к чему. И она, по сути, упразднена. Это племя не назовёшь даже варварским, ибо провозглашённые им потребительские «ценности» столь примитивны, что цивилизованное «обустройство» России на них немыслимо.
Ладно, уж было бы оно только потребительским, но ведь ещё является и воровским, то есть пытающимся обосновать свою правоту на неправде. И чем оно более хорохорится вокруг проблем экономических, то бишь, бизнеса, тем более и безнадёжнее проваливается в небытие… Этого, естественно, не хочет замечать «передовая» интеллигенция, так как такое «обустройство» страны есть плод её представлений о ценностях человеческих, плод её ума и деятельности. К сожалению, конечно…
Не идут теперь ни «противоречивые толки», никакие иные о Блоке, потому что политика почти полностью подавила культуру. В противоборстве цивилизации и культуры цивилизация, кажется, победила, как говорил Блок, отомстила культуре окончательно. Но ничего хорошего людям, в массе своей, это не принесло. Духовное и душевное опустошение, нравственное падение, утрата смысла жизни… А теперь – утрата даже воли к тому, чтобы это установленное положение изменить. Разве не об этом говорил наш современник Расул Гамзатов: «Тогда (в советское время. – П.Т.) всё-таки действовали законы, а теперь полное беззаконие. То, что раньше справедливо считалось позором, вдруг стало доблестью. В нас поселилось какое-то ноющее чувство страха перед настоящим и будущим» («Вольная Кубань», 17.06.2003 г.).
Ситуация очень сходная с той, которую переживал и выражал Александр Блок. А потому поэт остаётся не то что не нужным, но и опасным, так как многое, очень многое может объяснить не толь о в своём времени, но и в нашем. Всё, конечно, определяется тем, как в общественном сознании понимается революция, её природа. Революционные катаклизмы у нас во все советское время было принято рассматривать лишь с точки зрения социальной. Но они с этой точки зрения до конца не объяснимы и непонятны. Это, прежде всего, духовно-мировоззренческие, психологические и даже психические потрясения людей, поражающие их души. Расстройство души и психики есть неизбежное следствие, сопровождающее социальные потрясения. Это именно так хотя бы и потому, что все социальные намерения оказываются в ходе революции не только недосягаемыми, но человек теряет и то, что он имел. Революции всех времён – не благо, якобы разрешающее социальные противоречия в обществе, но разрушающее уклад жизни, что вызывает перерыв в постепенном развитии истории. А потому всякую революцию можно считать духовным и интеллектуальным срывом: «Эта «глиста» всё истощила, всё сожрала в кишках России. Её и надо было убить. Просто убить» (В. Розанов).
К сожалению, приходится вновь и вновь обращаться к феномену всякой революции, так как, оставаясь в общественном сознании неуяснённой, она создаёт предпосылки своего повторения, предпосылки любых демагогических манипуляций. Вплоть до откровенно спекулятивных. Скажем, таких: а кто, собственно, рушил жизнь, кто совершал вандализм над храмами? Сами же люди! В этом и состоит их, и ничей более, грех: «Должны ли мы ещё спрашивать, за какие грехи ей (культуре. – П.Т.) приходится расплачиваться и по сей день?» (Евгения Иванова. «Загадочный финал «Двенадцати». – «Москва», № 8, 1991). С помощью такой нехитрой логики ответственность перекладывается с тех, кто знал, что делал, насылая «гуманистический туман», то есть с тех, кто идеологически уготовлял революцию на сам народ, который ни к чему теперь более не способен, разве что к «покаянию»… Значит, подсыпали в души и сознание людей духовно-мировоззренческие яды, а когда те начали от них бесноваться, указуют пальцем на них и объявляют больными. Сами же виновники трагедии не только не считают себя таковыми, не только не порываются ни к какому покаянию, но считают своим долгом лишь обличать неразумный народ…
По такой схеме у нас всё ещё на вопрос: «должны ли мы ещё спрашивать, за какие грехи?..», мы можем сказать лишь, что не только должны, но и обязаны. Более того, время таких вопросов приходит. Иначе совершенно непонятно, почему столь неразумно ведут себя люди, скажем, в стихотворении поэта «Друзьям»:
Что делать! Ведь каждый старался
Свой собственный дом отравить,
Все стены пропитаны ядом,
И негде главы приклонить!
Что делать! Изверившись в счастье,
От смеху мы сходим с ума
И, пьяные, с улицы смотрим,
Как рушатся наши дома!
Если, конечно, мы занимаемся истолкованием творчества поэта, а не используем его тексты просто для подтверждения своих «убеждений». Иначе действительно остаётся только обозвать поэта «декадентом». Революционер, как понятно, полагает, что именно революция несёт обновление, разрешает социальные проблемы справедливости. И ему бесполезно доказывать – тут беспомощны логика и очевидные факты, – что не в результате революции, приносящей разрушения, происходит обновление. Всходы новой жизни пробиваются потом на развалинах. То есть не благодаря сокрушительному вихрю, а несмотря на него… И это понимали пусть немногие, но наиболее стойкие духом и разумом современники, кому революционные потрясения довелось пережить. К примеру, П. И. Новгородцев писал: «Революция оставит за собой глубочайшие разрушения не только во внешних условиях, но и в человеческих душах. Среди этого всеобщего разрушения лишь с великим трудом будут пробиваться всходы новой жизни, не уничтоженные сокрушительным вихрем жестоких испытаний». О том же писал В. В. Розанов, что «только с окончанием революции, чистосердечным и всеобщим с нею распрощанием, – можно подумать о прогрессе, о здоровье, о работе «вперёд»».
Александр Блок как раз постигал и изображал духовное потрясение человека, даже крушение личности, вызванное катаклизмом социальным. И было бы непростительным упрощением и наивностью приписывать это только личности самого поэта, как это происходит издавна и постоянно. При каких условиях, почему человека охватывает состояние тревоги, которое можно назвать невменяемостью? Конечно же, от нанесения ему духовной травмы. Объяснить революцию, не беря этого в расчёт, – значит уклоняться от её глубинной сути… «И по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь» (Евангелие от Матфея. 24, 12).
И призвание художника, как сына гармонии, состоит вовсе не в том, чтобы безвольно погружаться в эту невменяемость, но противостоять ей. То есть обратиться к извечным, непреходящим ценностям. «Храня священную любовь, твердя старинные обеты», находить действительную связь между временным и вневременным, о чём он писал в дневнике 1912 года: «Пока не найдёшь действительной связи между временным и вневременным, до тех пор не станешь писателем, не только понятным, но и кому-либо и на что-либо, кроме баловства, нужным».
После первой революции Блок создаёт цикл стихотворений «Родина», думает и пишет о России:
Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые,
Как слёзы первые любви!
Обращается к истории русского рода в поэме «Возмездие», которая возникла, как он сам писал, «под давлением всё растущей во мне ненависти к различным теориям прогресса». Чувствует губительное дыхание мирового водоворота, о чём он писал в предисловии к «Возмездию»: «Мировой водоворот засасывает в свою воронку почти всего человека; от личности почти вовсе не остаётся следа, сама она, если остаётся ещё существовать, становится неузнаваемой, обезображенной, искалеченной. Был человек – и не стало человека, осталась дрянная, вялая плоть и тлеющая душонка». Этот революционный «водоворот» уничтожает всё – человека, народ, государство:
Страна – под бременем обид,
Под игом наглого насилья –
Как ангел, опускает крылья,
Как женщина, теряет стыд.
Для сравнения последовательности и цельности миропонимания Блока в отстаивании понятий, ни при каких обстоятельствах, не подлежащих осмеянию и свержению, примечательно сопоставить её с позицией Андрея Белого. Что тот пишет о родине, поддаваясь общему психозу:
Довольно: не жди, не надейся –
Рассейся, мой бедный народ!
В пространство пади и разбейся
За годом мучительный год!
То есть проповедует почему-то отречение от родины, от народа, как от какого-то бремени, а говоря понятиями литературными, – обыкновенную смердяковщину… Потом, когда пройдёт время и неизбежный результат такой проповеди даст о себе знать в полной мере, он будет панически писать в письме Блоку от 17 марта 1918 года: «Если Россия и Европа не стряхнут с себя «железную пяту» – скоро мы увидим открытые человеческие жертвоприношения… лучше анархия, гибель, смерть, чем то, что замыслил «сёр» из Твоего стихотворения: казнь первенцев замыслена… По-моему, Ты слишком неосторожно берёшь иные ноты. Помни – Тебе не «простят» «никогда»… Кое-кому из твоих фельетонов в «Знамени труда» я не сочувствую, но поражаюсь отвагой и мужеством Твоим. Помни: ты всем нам нужен в… ещё более трудном будущем нашем… Будь мудр: соединяй с отвагой и осторожность». Но неужели могло выйти что-либо иное из проповеди отречения от родины? Ведь свершилось вроде бы чаемое: народ рассеялся, распался розно… Неужто действительно не предполагал, чем это обернётся? Какая-то бесчувственность, нечуткость к причинно-следственным связям: из какого слова и из какой мысли какое социальное положение выходит… Теперь, когда перед нами – вся картина происшедшего во всей её полноте, кажется непростительным легкомыслием и самоубийством эта «роковая отрада» «в попираньи заветных святынь». А потому представляется вполне законным жёсткий счёт, посылаемый в те времена из дня сегодняшнего: «Но как могли серьёзные люди, знавшие цену слову, забыть о том, что произнесённое нами склонно к воплощению? И не стали ли политические события 1917 года и последующие ужасы Гражданской междоусобицы и смуты отражением к реализации их реприз и парабол?» (Сергей Казначеев. Конференция «Серебряный век». «Московский литератор», № 11, 2003).
Блока, как известно, действительно «не простили»… На это же паническое письмо Белого поэт ответил сдержанно: «Твое предостережение я очень оценил. Хочу, чтобы письмо передал тебе Разумник Васильевич, с которым мне часто бывает хорошо и «особенно» (уютно и тревожно вместе)». О подобной безответственности интеллигентов думал Блок, когда писал в статье: «Интеллигенция и революция»: «Значит, рубили тот сук, на котором сидели? Жалкое положение: со всем сладострастием ехидства подкладывали в кучу отсыревших под снегами и дождями коряг – сухие полешки, стружки, щепочки, а когда пламя вдруг вспыхнуло и взвилось до неба (как знамя), – бегать кругом и кричать: «Ах, ах, сгорим!» Но всё дело в том, что, когда «развязаны дикие страсти», что-либо изменить и поправить мгновенно уже невозможно. Эту напасть можно только медленно изжить, последовательно и, несмотря ни на что, отстаивая непреходящие ценности. То есть в периоды революционных потрясений следует будить духовную природу человека, а не усыплять её:
…Иль может лучше: не прощая,
Будить мои колокола,
Чтобы распутица ночная
От родины не увела?
…На непроглядный ужас жизни
Открой скорей, открой глаза,
Пока великая гроза
Всё не смела в твоей отчизне.
И разве не пророческими оказались эти строки поэта? Он действительно имел право на эту пронзительную строчку: «Открой мои книги: там сказано всё, что свершится»… 11 марта 1913 года, за пять лет до революции, Блок делает дневниковую запись: «Все говорят об оздоровлении, об «оживлении», о «нравственности». И далее – поразительное по своему пророчеству размышление поэта: «Пройдёт ещё пять лет, и «нравственность» и «бодрость» подготовит новую «революцию» (может быть, так уж станет нестерпимо жить, как ни от какого отчаяния, ни от какой тоски)… Это всё делают не люди, а с ними делается: отчаянье и бодрость, пессимизм и «акмеизм», «омертвение» и «охлаждение», реакция и революция. Людские воли действуют по иному кругу, а на этот круг большинство людей не попадает, потому, что он слишком велик, мирообъемлющ… То, что называют «жизнью» самые «здоровые» из нас, есть не более, чем сплетня о жизни. Я не скулю, наоборот, много светлых мест было в эти дни».
Но эта бездомность, это умаление и принижение человека, это отречение от родины, столь распространённые в общественном сознании, имели свою первопричину – утрата веры, так как революция по природе своей была атеистической и богоборческой. Революция не является лишь явлением социальным, но «религиозная драма, борьба веры с неверием, столкновение двух стихий в русской душе» (С. Булгаков). Доказывается это и тем, что провиденная в романе «Бесы» Ф. Достоевского, она всё-таки происходит.
И никакие предупреждения известного сборника 1909 года «Вехи» её не останавливают… Но отречение от своей веры есть безумие…
Когда осилила тревога,
И он в тоске обезумел,
Он разучился славить Бога
И песни грешные запел.
В этом сравнении Блока с Белым надо отметить поразительное пророчество Блока. Ведь ещё в 1902 году, до знакомства с Бугаёвым-Белым Блок записывает в дневнике: «М-ме Мережковская дала мне ещё Бугаёвские письма. Следует впоследствии обратить внимание больше на громаду и хаос. Юность и старость, свет и мрак их. А не будет ли знаменьем некого «конца», если начну переписку с Бугаевым? Об этом очень нужно подумать». Уже тогда он чётко почувствовал и отметил то различие его с Белым, о котором скажет в стихах уже во время мировой войны:
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краёв дороже мне.
Блок обладал поразительной точностью в оценках как явлений искусства, так и жизни. И если эти оценки не совпадают с теми, которые всё ещё преобладают в нашей филологической науке, к этому поэт отношения уже не имеет. Вся разница состоит в том, что Блок видел смысл происходящего изначально, а его критики – только потом, когда это «понимать» стало велено, когда ими же проповедуемые идеи получили своё полное развитие. Потом они напишут об ужасах того времени, а «непроглядный ужас жизни», почувствованный поэтом вовремя, обзовут «декадентством», «падением», недостаточной оптимистичностью… Предъявлять же поэту претензии задним числом, выставляя его чуть ли не виновником революции, значит судить его вне всякой причинно-следственной связи с тем, что до этого происходило в России и как он на него реагировал. Тем более опрометчиво это делать из дня нынешнего, ибо это оборачивается явными казусами, в чём мы ещё убедимся.
В толковании Александра Блока, его поэзии и его образа мира нашей литературоведческой наукой есть поразительная, ничем не извинительная и непростительная несправедливость. Причём стойко сохраняемая, проходящая неизменной во времени. Кажется, что, как определил её в своей статье А. В. Луначарский с точки зрения «классовой» и принадлежности поэта к «погибающей дворянской интеллигенции», так она и удерживается, лишь слегка видоизменяясь, до сего дня. Оценка, безусловно, предвзятая, неточная и, по сути, ложная. И никакие потрясения, пережитые народом с тех пор, никакие идеологические смены её пока что не изменяют.
Уже только этот очевидный факт заставляет задуматься о том, что дело тут не столько, собственно, в самом поэте, сколько в использовании его миропонимания для тенденциозного толкования истории двадцатого века, природы революционной трагедии. А происходит такое толкование преднамеренно или бессознательно, под давлением господствующих в тот или иной период идей – это уже не столь важно и служить сколько-нибудь убедительным аргументом не может.
В исследованиях творчества Александра Блока издавна, можно сказать, изначально преобладает тема – «Блок и интеллигенция», причём в том смысле, что поэт был якобы выразителем этой интеллигенции и разделил её судьбу, что он был «выразителем не только для всей подобной ему погибающей дворянской интеллигенции, но и для интеллигенции буржуазной» (А. В. Луначарский). Речь вовсе не о том, правомерна ли такая постановка проблемы. Я лишь обращаю внимание на её абсолютное преобладание и на её предвзятость, так как при этом совершенно необходимо уточнение – какая именно интеллигенция здесь имеется в виду? Действительно ли передовая, наиболее образованная часть общества, хранительница культуры, народной традиции и народного самосознания или же тот феномен «интеллигенции», который завёлся в России давно и нигде более в таком виде не встречается? Эта «интеллигенция» – наиболее радикальная, наиболее революционная часть общества, являющаяся не хранителем культуры и не выразительницей народного самосознания, а проводником, по её мнению, «передовых и прогрессивных» идей, далёких от народа и, в конечном счёте, ничего, кроме бедствий и трагедий, ему не приносящая.
К сожалению, в большинстве исследований о творчестве Блока не только не различаются эти, скажем так, типы интеллигенции, а поэт всецело уподобляется радикальной, революционной «интеллигенции». Таким образом, совершается недопустимая, ничем не извинительная подмена понятий. Проблема ставится ложно, естественно, приводящая к ложным выводам. Не в радикальной «интеллигенции» увидена разрушительная сила, а в поэте…
Безусловно, Блок считал себя интеллигентом, в определённой мере ощущал себя ответственным за всё происходящее, но он никогда не уподоблял себя радикальной, революционной интеллигенции: «С «либералами»… связи не имею и горжусь этим». А, отвечая на одну из анкет, отметил отсутствие творческого начала в идеологизированной «либеральной интеллигенции»: «Я художник, а потому – не либерал. Пояснять это считаю излишним». То есть отстранение от всякой идеологизированности и политизированности считал для художника естественным и само собой разумеющимся. А в дневнике 1911 года с горечью отметил, что он «для Мережковских – националист»…
Для такой подмены понятий в исследованиях о Блоке давало основание и само его творчество. Слишком большое, можно сказать, центральное место в его размышлениях о судьбах России занимал вопрос о соотношении интеллигенции и народа. Вопрос об отношениях между интеллигенцией и народом являлся для него важнейшим, о чём он писал в статье 1908 года «Народ и интеллигенция»: «Это самый больной, самый лихорадочный для многих из нас вопрос». Но под этим имел в виду совсем не то, что разумели современные ему и последующие исследователи. «Страшное разделение», тайную враждебность он увидел между интеллигенцией и народом, от чего зависела судьба России: «Эти отношения представляются мне не только ненормальными, не только не должными. В них есть нечто жуткое; душа занимается страхом, когда внимательно приглядишься к ним; страшно становится, когда интеллигент начинает чувствовать себя «животным общественным», как только сознаёт он, что существует некоторая круговая порука среди «людей культуры», что каждый член культурного общества, без различия партий, литературных направлений и классов, – представляет из себя одно из слагаемых какого-то целого… …Есть действительно не только два понятия, но две реальности; народ и интеллигенция; полтораста миллионов с одной стороны и несколько сот тысяч – с другой; люди, взаимно друг друга не понимающие в самом основном… Есть между двумя станами – между народом и интеллигенцией – некая черта, на которой сходятся и сговариваются те и другие. Такой соединительной черты не было между русскими и татарами, между двумя станами, явно враждебными; но как тонка эта нынешняя черта – между станами, враждебными тайно!».
А в статье «Стихия и культура» ещё более обостряет и обнажает это ненормальное положение, говоря уже не просто о противопоставленности интеллигенции и народа, а – «о разрыве между Россией и интеллигенцией»… Понятно удивление поэта, провидевшего катастрофу, тому спокойствию, с которым ему возражали: «Когда я заговорил о разрыве между Россией и интеллигенцией, больше всего поразил меня удивительный оптимизм большинства возражений…». И опять-таки поэт видит всё в причинно-следственной связи.
В статье 1918 года «Интеллигенция и революция», когда всё провиденное им уже сбылось, он писал: «Я не сомневаюсь ни в чьём личном благородстве, ни в чьей личной скорби; но ведь за прошлое отвечаем мы? Мы – звенья единой цепи. Или на нас не лежат грехи отцов? – Если этого не чувствуют все, то это должны чувствовать «лучшие…» Надо быть сильно идеологизированным или не понимать природы искусства, или же просто использовать его для своих умозрительных построений, чтобы в таких откровениях поэта
усмотреть его принадлежность к той «интеллигенции», которая враждебна народу и России… Для этого нет абсолютно никаких оснований. Блок порывает с этой «интеллигенцией» – внутренне и житейски – и остаётся с народом:
Народ – венец земного цвета,
Краса и радость всем цветам:
Не миновать господня лета
Благоприятного – и нам.
А в дневниковой записи 8 июля 1917 года ещё более жёстче и определённей: «Нельзя оскорблять никакой народ приспособлением, популяризацией. Вульгаризация не есть демократизация. Со временем Народ всё оценит и произнесёт свой суд, жестокий и холодный, над всеми, кто считал его ниже его, кто не только из личной корысти, но и из своего еврейско-интеллигентского недомыслия хотел к нему «спуститься». Народ – наверху; кто спускается, тот проваливается. Это судьба «тагеров», и «муравьёв», – дело только во времени».
Итак, Александр Блок остаётся с народом и с Россией – и в духовном, и в символически-образном, и в буквальном смысле слова, в отличие от многих и многих его современников, более грешных в происшедшей революционной катастрофе, чем он. Остаётся, несмотря ни на что, даже на то, что та тонкая «черта» между интеллигенцией и народом, на которой сходились и сговаривались, оказалась переступленной… И переступленной оказалась не им, а той же «либеральной» интеллигенцией, суть которой он столь беспощадно обнажил, словно не ведающей, что творящей: «Нарушаем все законы, / Преступаем все черты…» (З. Гиппиус). Что значит после этого её гневная, жёсткая, даже справедливая «Чёрная книжка»?.. Так же, как и что значат запоздалые «Окаянные дни» Ивана Бунина, коль задолго до них он писал всё-таки без достаточных на то оснований уничижительно о русском народе, эти самые «окаянные дни» приближая?.. Почему писал? Из какого-то тайного расчёта или по «барской» натуре? Или по неведенью о том, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда? Теперь уже не дознаешься. Теперь перед нами – только тексты…
Неверное определение интеллигенции в России вообще, а радикальной, причём преднамеренное, в частности, неизбежно влечёт за собой искажение и понимания поэтического мира Александра Блока. Как уже сказано, грехи «либеральной» интеллигенции приписываются ему, он обвиняется, как это ни странно, в своих пророчествах и выставляется чуть ли не творцом революции. Это и позволяет толковать о неких «падениях» поэта и чуть ли не о разложении его личности… И что поразительно – абсолютно в неизменном виде: как написали о «падении» поэта его современники, так это и повторяется сегодняшними вроде бы филологами.
История же «падений» Блока примечательна. Кажется, впервые об этом написала всё та же «либералка» Зинаида Гиппиус: «Из глубины своего падения он, поднимаясь, достиг даже той высоты, которой не достигали, может быть, и не падавшие, оставшиеся твёрдыми и зрячими». Суждение более чем любопытное по своей противоречивости и смысловой непоследовательности. Анализировать его парадоксальность я предоставляю возможность внимательным читателям. Меня же занимает другое. Ведь для З. Гиппиус «падение» Блока означало отход от «круговой поруки» «людей культуры», разрыв с «либеральной» интеллигенцией, возвращение к народу на трагическом переломе его судьбы. Но почему эту явную идеологему вослед за З. Гиппиус всё ещё повторяют наши современники?.. Ответ на этот вопрос очевиден, так как имеет свою историю «обличения» поэта ещё его «либеральными» современниками. Да поэт и сам писал о своём «падении»: «Но я – человек. И паденье своё признавая, Тревогу свою не смирю я: она всё сильнее». Но это ведь «падение» в высоком библейском смысле и не сводимое к правилам поведения, хорошего тона или каким-то социальным аспектам, к чему сводят его современные критики поэта.
Во время новой, «демократической» революции наших дней Александр Блок с его бесстрашной искренностью, абсолютным пониманием вещей этого мира, с соотнесённостью временного и вневременного, с его тягой к народу и пронзительной темой России в тот период, когда традиционная Россия уничтожалась, снова стал мешать, теперь уже новым «переустроителям» мира. Появился целый вал статей, обличающих поэта, подчас абсолютно внелитературных, до предела идеологизированных. Большей частью это были не исследования, а нападки, сходные скорее с базарной руганью, а не литературной критикой. Характерным образчиком таких нападок была статья Александра Агеева «Варварская лира. Очерки «патриотической» поэзии» («Знамя», № 2, 1991), о которой я уже писал.
Поскольку большинство этих антиблоковских статей, в которых вроде бы вдруг предъявлен жёсткий счёт поэту, появившихся в наши «демократические» девяностые годы, по самому своему характеру находятся за пределами литературоведческой науки и являются скорее идеологическим оправданием новой «демократической» революции, я не стану столь запоздало полемизировать с их авторами. Обращу внимание лишь на основные смысловые посылы их, которые, надо полагать, и явились причинами их появления, нисколько не сомневаясь в искренности убеждений авторов. Это, прежде всего, – уверенность публицистов в том, что они восстанавливают ту справедливость, которая была попрана революцией начала миновавшего века, революцией, которую наконец-то «поняли» наши современники. Сводилась она к тому, что «мы семьдесят лет падали и забывали себя… Кажется, что сама жизнь пытается восстановить свой утраченный центр». Как помним, это была основная идеологема новой революции. Идеологема довольно простая, если не сказать больше – примитивная, только потому и сработавшая, что общественному сознанию не была представлена объективная картина сложнейшего советского периода истории. Представлять же весь трагический советский период истории как сплошное «падение» и «дичание» было не только несправедливым, но являлось, по сути, мировоззренческим шулерством. Теперь-то, после нового революционного разорения России это ясно почти всем, за исключением разве что самих творцов революции.
Само по себе новое перечитывание литературы, не отягчённое идеологией, было благородно и необходимо. Но ведь в статье Евгении Ивановой «Загадочный финал «Двенадцати» мы видим нечто иное, даже прямо противоположное – не новое постижение творений духа, а попытку их дискредитации, а значит, и вытеснения их на обочину общественной жизни. Это, собственно, и было необходимо новым революционерам, так как литература мешала им в их «передовом» и «прогрессивном» деле. Разве можно понять иначе её намерение «расстаться и выйти из-под обаяния блоковской поэзии»?..
Это же с какой стати надо вдруг «расстаться и выйти» из-под обаяния поэта? Тем более, что причины для этого были абсолютно необязательны: «А ведь он тоже революцию воспел, так нам, по крайней мере, внушали со школьной скамьи». Так «воспел» или «внушали»? Что касается «воспевания» революции, то само это понятие – уже из другой, более поздней литературной ситуации. Никакого «воспевания» у Блока, конечно, не было. Было мучительное, трагическое постижение происходящего. Отбрасывать этот опыт по столь необязательным причинам можно лишь при единственном, кажется, условии: как тогда «внушали со школьной скамьи», так «внушили» и теперь… С той лишь разницей, что писалось это теперь не по принуждению, а по доброй воле и с самыми благими намерениями. Но прошли считанные годы, и обнажилось кричащее несоответствие ожидаемого и происшедшего. Во всяком случае, «возрождения» России не произошло. Нового «падения» и нового «дичания» мы опять не избежали…
Чрезвычайно характерным и показательным для нынешней мировоззренческой и идеологической ситуации является то, что в новых нападках на Блока, в «расставании» с ним и, по сути, сбрасывания его с корабля современности, оказались заодно как «либералы», так и «патриоты». Это, конечно, ни о чём ином не может свидетельствовать, кроме как о формальности такого «непримиримого» разделения, а также о том, что как те, так и другие в равной мере, но по-разному идеологизированы и далеки и от народной культурной традиции, и от народного самосознания. Критики поэта, столь небрежно касающиеся темы «возмездия», основной в творчестве поэта, почти никому из его современников несвойственной, сводят её к тому, что он сам «напророчил пожар мировой», сам участвовал в разрушении, вот и получил по заслугам. Но это ведь совершенно не так.
Как известно, тема «возмездия» возникла в творчестве Блока не после того, как объелись губительной либеральноядовитой похлёбки, не после того, когда в результате революции «Россия рухнула во тьму», а задолго до революции, в самый расцвет его творчества и одновременно с темой России. Цикл стихотворений «Возмездие» сложился в 1908–1914 годах, а одноимённая поэма начата в 1910 году. Многие ли современники поэта знали это чувство «возмездия», как совестливость и личную ответственность за все происходящее? Пожалуй, кроме Блока, этого чувства в такой остроте не знал никто. Ведь и само это «возмездие», которое поэт переживал столь трагически, было не столько расплатой и наказанием за грехи, сколько свидетельствовало о нравственной, этической и человеческой его высоте. Через тему «возмездия» он приходил к народу и оставался с ним. Это чувство было абсолютно неведомо, скажем, Ивану Бунину, хотя его творческие «грехи» были куда как значительнее блоковских. Не зная этого чувства, уже после революционной трагедии, уплывая на пароходе из России навсегда, находясь среди несчастных изгнанников, он мог требовать у капитана для себя более приличных условий… В изгнании мог исходить злостью, предъявляя счёт кому угодно, но только не самому себе. Ему была просто недоступна этическая высота, свойственная Блоку, сказавшаяся, к примеру, в его словах Горькому: «Вызвав из тьмы дух разрушения, нечестно говорить: это сделано не нами, а вот теми». О степени «барства» И. Бунин, всё ещё «спускающегося» к народу, говорит хотя бы эта абсолютно несправедливая характеристика, данная им Михаилу Шолохову: «Та же цветистость, те же грязные хамы и скоты, вонючие телом, мерзкие умом и душой» (В. Васильев. «Шолохов и русское зарубежье». – М., «Алгоритм», 2003). При этом Шолохов ставится на один уровень с Бабелем без всякого различия, что для художника, для писателя непростительно. В нём уже давно говорил не писатель…
А «грехи», безусловно, были и у Блока. К примеру, в записной книжке 23 августа 1918 года он задаётся этим трудным для него вопросом: «Но – за что же возмездие? В том числе за недосказанность, за полу-ясность, за медленную порчу». Но обратим внимание – задаётся художнически, как писатель, а не с точки зрения политической, житейской или бытовой… Ведь «возмездие» – это прежде всего требование к себе, а не к кому-то. В этом и состоит его нравственная ценность. Большинству же людей, слабых духом и действительно виновным, оно неведомо. Потому-то в высшей мере несправедливо в самом наличии у поэта темы «возмездия» выискивать его виновность в чём-то. Тема эта в миропонимании поэта имеет прямо противоположный смысл.
В период новой, очередной в России революции, на этот раз «демократической», Александру Блоку предъявлены обвинения и упрёки действительно нешуточные. И. Роднянская обвинила поэта в том, что он первым в русской поэзии принял идею ножа, то есть насилие вооружённого над безоружным, и тем самым якобы открыл дорогу жестокой «романтической» идеологии 20–30-х годов с её насилием» («Новый мир», № 4, 1989). Утверждение более чем странное, ибо не может быть Блок ответственен за необразованность Демьянов Бедных и Безыменских. И надо совершить слишком уж умозрительные допущения, чтобы увидеть тут хоть какую-то «преемственность».
Павел Басинский в столь странном утверждении вдруг находит «объективную правоту слов Роднянской», проявляя при этом, как он считает, честность: «Если же судить объективно, статья Блока на самом деле во многом предваряет истерические вопли рапповских критиков 20–30-х годов об «имманентном» характере революции, которая оправдывается «собственным своим смыслом». Речь идёт о статье Блока «Интеллигенция и революция» («Трагедия понимания. «Музыка революции» и судьба интеллигенции в творчестве А. Блока». «Вопросы литературы», июнь, 1990). Корпоративная солидарность бюрократии «общественного мнения» оказывается дороже самой поэзии А. Блока…
Немногие годы, прошедшие со времени написания этой статьи Павла Басинского, сделали с ней то, что отпадает всякая необходимость уточнять, как это Блок мужественно «взял на себя ответственность за русскую интеллигенцию», а также то, действительно ли «заметное охлаждение к имени Блока со стороны интеллигенции» связано с тем, что в его поэзии сказалась «идеология послеоктябрьских лет». А если как раз наоборот, и это «охлаждение» связано с тем, что Блок в трудный период истории остался с народом и с Россией?
Важно другое. Эта статья, как и статья Евгении Ивановой, написана, надо полагать, с искренним стремлением «восстановить былые поруганные ценности», с искренней верой в то, что пришло время собирать камни и что идёт «возрождение интеллигенции в России»… Но ведь ни «восстановления», ни «собирания», «ни возрождения» не вышло. И «трагедия понимания» (действительно удачное название статьи) обернулась новой трагедией непонимания… Это же более чем веский повод для того, чтобы теперь поразмышлять, почему снова так произошло, почему опять чёрт, как говорится, обошёл нас на повороте?.. Да, бес умеет посмеяться над человеком. Человеку же по инертности, что ли, его мышления свойственно бороться со вчерашними опасностями, уже таковыми не являющимися, и не различать опасностей новых, может быть, ещё более губительных…
О работах, явно эклектичных, целью написания которых является не поиск истины, а подгонка под расхожее мнение, говорить не хочется. Особенно, если это работы с надуманной проблематикой, как статья Т. М. Сидоренко «Проблема интеллигенции в творчестве А. Блока и В. Кожинова» (Материалы 3-й Международной научно-практической конференции, Армавир, 2004). «Упадничество» поэта аргументируется так: «Герой А. Блока – человек с «чёрной душой», тоскующий, его сознание обезбожено. Основное внимание в своём творчестве поэт уделяет духовному падению личности (богоборчество, богохульство)». Словно в периоды революционных катастроф трагедии личности не происходит. А потому было бы странно, если бы поэт, живя в революционную эпоху, являл нам некий безбрежный оптимизм. Все великие произведения литературы о революции и Гражданской войне – о трагедии, крахе и падении личности… Кроме того, автор делает странную для литературных работ ремарку: «Иногда позиция автора совпадает с позицией героя». Поди, узнай, когда это происходит и как проявляется. Ну а далее всё по А. В. Луначарскому: «А. Блок – личность крайне амбивалентная и во многих своих проявлениях «вырождающаяся личность» русского интеллигента.
Добавим, что, к сожалению, не единственная разрушающая основы русского государства, православные, семейные ценности. Это как раз та часть интеллигенции, которую по В. Кожинову, можно осудить, которая всё время хотела поднять народ на бунт, не думая, что он будет бессмысленным и беспощадным». Но это ведь совершенно не так и к Блоку не имеет никакого отношения. Блок писал именно об этой «интеллигенции», противостоящей народу, себя к ней не относя, хотя и чувствуя свою ответственность за всё происходящее. Как известно, именно эта «интеллигенция» вытеснила из своей среды всех великих русских писателей. Точно так же она поступила и с Блоком… Неужто этот факт столь большой значимости не очевиден? И разве он даёт хоть какое-то право считать самого поэта, а вовсе не его героя, разрушителем русского государства, православных и семейных ценностей?.. Только до предела поражённое вульгарным социологизмом сознание может прийти к столь дикому выводу…
Странное это всё-таки какое-то и вовсе не литературное племя литературоведов, коему изначально всё «ясно», раз и навсегда. Ему неведомы терзания такого глубоко мыслящего человека, честного перед временем и собой, как Михаил Пришвин, который, подумать ведь только, 16 марта 1950 года (!) записывает в дневнике о своём прозрении поэмы Блока «Двенадцать»: «Боже мой! Я, кажется, только сейчас подхожу к тому, что сказал Блок в «Двенадцати». Фигура в белом венчике есть последняя и крайняя попытка отстоять мировую культуру нашей революции. Как же я тогда этого не понимал, как медленно душа моя опознаёт современность!» (М., «Правда», 1990).Появление в наше новое революционное время целого ряда статей о Блоке, причём столь однотипных, как «либерального», так и «патриотического» толка, в равной мере уничижающих и «разоблачающих» поэта без достаточных на то оснований, является, безусловно, может быть, не вполне осознаваемой, но чётко просматривающейся тенденцией. Это свидетельствует о том, что революционная идеология всё ещё старательно поддерживается в нашем общественном сознании. Ситуация ведь повторилась, кажется, абсолютно… Новые «разоблачения» и «исправления» поэта свидетельствуют о том, что Александр Блок был и остаётся, как говорится, фигурой знаковой, на отношении к поэтическому миру которого поверяются и уровень культуры, и глубина постижения родной истории, и степень осмысления судеб страны и народа.