О тайне смерти Александра Блока
В августе 1920 года интерес к Блоку вдруг проявляет Лариса Рейснер, неистовая революционерка, партийная функционерка, неудавшаяся, ещё не сформировавшаяся писательница, жена Ф. Раскольникова, командовавшего Балтийским флотом. Непоседливая Л. Рейснер как раз вернулась с фронта, с Волжско-Камской флотилии, и у неё случилась «передышка» перед отправлением с дипломатической миссией в Афганистан в апреле 1921 года. Она окунается в культурную жизнь Петрограда. Известно, что Александр Блок представлял её вместе с Сергеем Городецким на вечере Петроградского союза поэтов, ничего не сказав, собственно, о творчестве. Ведь, судя по его записям, она была для него скорее просто женой Раскольникова, чем писательницей. Ларису Рейснер всё ещё вплоть до сегодняшнего дня настойчиво представляют исполненной революционной романтики, бесконечно преданной делу революции, женщиной русской революции, большевистской Мадонной, Валькирией революции. Вот вышла о ней новая книга Галины Пржиборовской «Лариса Рейснер» («Жизнь замечательных людей». М., «Молодая гвардия», 2008).
Казалось бы, что уж в наше время, после разоблачений всех революционных преступлений, после свершения новой «демократической» революции, уже следовало бы поспокойнее относиться к «романтике» революции, революционным ценностям, трезво понимая, что «романтика» эта была таковой только для вершителей революции, а для народа это было разорение, кровь, грязь, нищета, из которых пришлось выбираться ценой неимоверных усилий десятилетиями. Казалось бы, уже осознано, что в основе этой революционной «романтики» лежит то, о чём писал с понятной злостью, но верно, по существу, Иван Бунин: «Всё это повторяется потому, прежде всего, что одна из самых отличительных черт революции – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна». Да и для самих вершителей революции её «романтика» заканчивалась тогда, когда приходило время расчёта за всё сделанное. А такое время в пробуждённом, неуправляемом революционном хаосе обязательно приходило. Ан нет, «революционные идеалы» всё ещё поддерживаются и вновь навязываются общественному сознанию, как единственно возможные… После всего пережитого в России и переживаемого теперь нами это и вовсе какая-то безотчётная безответственность. Если же сознательная, то тогда – это провокационная, идеологическая агрессия…
Лариса Рейснер была революционеркой потомственной, вышколенная в этом духе отцом Михаилом Андреевичем Рейснер, социологом и правоведом, примкнувшем к РСДРП и познакомившемся с Лениным ещё в 1905 году. Дух бунта, скандала, завышенных самооценок, как видно по всему, всегда витал в этой революционной семье и передался дочери. Конечно, М. А. Рейснер «прошёл сложный путь духовных исканий и борьбы… ему открывалась перспектива благополучной учёной карьеры. Но столкновения с российской действительностью конца ХIХ века, честность и гражданское мужество учёного заставили его избрать другой путь» (Э. Соловей. «Лариса Рейснер». – М., «Советский писатель», 1985). Конечно, его душит консервативная, реакционная профессура, а ещё более – «российская действительность», и он уходит в революцию. В переводе с идеологического языка на человеческий это значит, что благополучной учёной карьеры он сделать не смог, а потому сделал карьеру путём наипростейшим – революционным. А все эти столкновения с «консервативной» профессурой, выдаваемые за некое благородство и гражданское мужество, есть внесение в учёный коллектив атмосферы скандала, как правило, из-за завышенных самооценок. Такова природа революционера, которую нам давно бы уже пора перестать романтизировать… Примечательно, что диссертацию он готовил под руководством Александра Львовича Блока, отца поэта, учёного, конечно, «консервативного» толка, с которым он потом разошёлся, как разошёлся и со всеми учёными… Кто бы мог знать, что столкнутся не только М. А. Рейснер с А. Л. Блоком, но их дети – Лариса Рейснер и Александр Блок. Да ещё так столкнутся…
Впрочем, и сам М. А. Рейснер полемизировал с Александром Блоком, причём по самым важным для поэта вопросам. 13 ноября 1908 А. Блок прочитал доклад «Россия и интеллигенция» в религиозно-философском обществе, а 12 декабря прочитал его в Литературном обществе. Как видно по всему, поэта интересовала реакция на его мысли. 22 декабря по итогам обсуждения доклада он составляет в записной книжке довольно пространный отчёт «Резиме некоторых религиозно-философских и литературных прений (по поводу меня)».
Блок отмечает свои главные мысли о соотношении народа и интеллигенции «в защиту не свою, а своей темы»: «Мне ясно одно: пропасть, недоступная черта между интеллигенцией и народом – ЕСТЬ… вы не признаетесь в этом только потому, что это слишком страшно. Если есть эта черта между народом и (всё растущей) частью интеллигенции – значит – многие осуждены на гибель. И черта есть!» Можно лишь поразиться в этой записи прозорливости Александра Блока. Но нам важно отметить, что среди его оппонентов был М. А. Рейснер, упрекавший поэта, конечно же, в «реакционности». Другой оппонент – в ненависти к Белинскому: «Я не принимаю только двух упрёков: в «кощунственном реакционерстве» (Рейснер) и в ненависти к Белинскому» (Неведомский)» (А. Блок). Собственно говоря, сам факт такого догматического обсуждения доклада поэта уже подтверждал его правоту о расколотости общества и о том, что пропасть между народом и интеллигенцией есть. А его пророчество о том, что при таком положении «многие осуждены на гибель», просто поразительно…
Отношение к Блоку у Л. Рейснер было вполне революционным. Это видно из издаваемого ею вместе с отцом, никчемного с точки зрения литературной, журнальчике «Рудин». Там её бурный темперамент общественного борца сказался, к примеру, в статье «Через Ал. Блока к Северянину и Маяковскому». Признавая талант Блока, она видела его завершившимся, то есть, по сути, отжившим. В «беспорядочном бунте футуризма» её жажде освобождения был ближе, конечно, Маяковский. Это движение через Блока к Маяковскому очень ведь характерное. По сути, оно означает отход от литературы в политику.
И вот почему-то вдруг Л. Рейснер заинтересовалась Блоком, который был ей ни по творчеству, ни по человеческой позиции не то что не близким, но далёким. Она несколько раз встречается с Блоком в 1920 году и в начале 1921 года, до отъезда в Афганистан. Александр Блок был несколько раз у Раскольниковых дома, обедал и ужинал.
Как видно по всему, Л. Рейснер встречается с Блоком не по своей личной инициативе, а по заданию, имевшему цель повлиять на Блока, сделать его «своим» и даже с более конкретным намерением – склонить его к вступлению в партию. Как пишет Э. Соловей в упомянутой книге, «к Блоку Лариса Рейснер проявляет в эту пору огромный интерес и сочувствие. К тому времени относится их дружеская близость, совместные верховые прогулки на острова, долгие беседы, которые Л. Никулин полушутя определил как «содействие перестройке». То есть, как понятно, «перестройке» Блока. Коль такое мнение было в революционной среде, значит, неистовая революционерка Л. Рейснер, бесконечно преданная партии и готовая, по её выражению, умереть за неё, действительно с фронта Гражданской войны была переброшена на фронт литературный.
В своих «Воспоминаниях об Александре Блоке» тётка поэта М. А. Бекетова отмечает это неожиданное появление Л. Рейснер в их жизни: «Из Москвы приехала Лариса Рейснер, жена известного Раскольникова. Она явилась со специальной целью завербовать Ал. А л. в члены партии коммунистов и, что называется, его обхаживала. Устраивались прогулки верхом, катанье на автомобиле, интересные вечера с угощеньем коньяком и т. д. Ал. А л. охотно ездил верхом и вообще не без удовольствия проводил время с Ларисой Рейснер, так как она молодая, красивая и интересная женщина, но в партию завербовать ей его всё-таки не удалось, и он остался тем, чем был до знакомства с ней».
Но в таком виде воспоминания Марии Андреевны Бекетовой сохранились лишь в берлинском издании её книги 1922 года. В её воспоминаниях об этих же событиях в книге, вышедшей в наше время, мы читаем нечто совсем другое: «В августе состоялось новое, довольно интересное, но мимолётное знакомство. Из Москвы приехала Лариса Рейснер, известная партийная работница и писательница. Она познакомилась с Блоками. Устраивались прогулки верхом, катанье на автомобиле, интересные встречи с угощением. Эти развлечения были, кстати, среди будничного фона тогдашней жизни» (М., «Правда», 1990). Как видим, цепь этого «мимолётного» знакомства и общения в новом издании опущена – никакой агитации в партию коммунистов уже нет. Кто и зачем вносил столь существенную правку в воспоминания тётки поэта?.. Марии Андреевны Бекетовой не стало в 1938 году…
Но прежде зададимся вопросом: мог ли вообще Александр Блок вступить в партию коммунистов? Конечно, не мог. Это было заранее понятно людям, предпринявшим эту сомнительную акцию. Не мог вступить по определению, по самой организации своей творческой натуры, тяготившийся всякой службой, когда без неё ради выживания нельзя было обойтись. Об этом есть и прямые свидетельства его самого. Ещё 30 декабря 1905 года он пишет отцу: «Никогда не стану ни революционером, ни «строителем жизни», и не потому, чтобы не видел в том или другом смысла, а просто по природе, качеству и теме душевных переживаний». А в дневнике 13 июля 1917 года отмечает: «Я никогда не возьму в руки власть и никогда не пойду в партию, никогда не сделаю выбора, мне нечем гордиться, я ничего не понимаю». Конечно, «непонимание» поэта не следует воспринимать буквально, ибо оно проистекало не от действительного непонимания происходящего, а от высокой требовательности к себе. Но, коль заранее было ведомо, что склонить поэта к вступлению в партию не удаётся, значит, Л. Рейснер имела какое-то совсем иное задание, а вступление в партию было всего лишь предлогом. Не потому ли упоминание об этом и изымается из воспоминаний М. А. Бекетовой…
Надо иметь в виду, что Л. Рейснер способна была выполнить любое задание. И такие задания она уже выполняла. Владимир Солоухин приводил один из таких эпизодов из воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам: «Понадобилось арестовать каких-то военных, кажется, адмиралов, военспецев, как их тогда называли. Раскольниковы вызвались помочь в этом деле: они пригласили адмиралов к себе; те явились откуда-то с фронта или из другого города. Прекрасная хозяйка угощала и занимала гостей, и чекисты их накрыли за завтраком без единого выстрела. Операция эта действительно была опасной, но она прошла гладко благодаря ловкости Ларисы, заманившей людей в западню… Лариса была способна на многое…» («Воспоминания», «ИМКА-пресс», 1982).
Дело вовсе не в подлости и коварстве, а в особом типе революционного человека, непременно со сдвинутым разумом и подпорченной душой, на что накладывались ещё непомерные амбиции и эгоизм. Вполне возможно, Л. Рейснер явилась убирать Блока и не по чьему-то чётко сформулированному заданию, а из собственной неудовлетворённости, комплекса сальеризма, из-за несбывшихся надежд поэтессы и писательницы…
В воспоминаниях Надежды Яковлевны Мандельштам есть поразительное утверждение, по существу, страшное и безумное: «Все, кого Лариса знала, когда была профессорской дочкой, издававшей нелепый журнальчик и ходившей в гости к поэтам с первыми пробами нелепых стихов, и потом, когда пыталась стать «женщиной русской революции», погибали, не прожив своей жизни». В условиях революционного беззакония это было возможно. Даже понятно с точки зрения психики: она убирала свидетелей своей несостоятельности… Ну нельзя же в самом деле её торопливые публицистические записи вполне серьёзно выдавать за литературу. Ну разве что это – «новая», «социалистическая» литература, тогда другое дело, но не литература как таковая. И не осознавать этого она не могла. Каких только психологических гримас, причуд и аномалий не делает с людьми революционный хаос, в какие только бездны в нём они не падают. Причём все без исключения – и вершители революции, и их жертвы. Но это же просто чудовищно. Какие же «революционные» идеалы можно высекать всё ещё из этого очевидного несчастья…
Революционерами же Раскольниковы были настоящими, так сказать, первой пробы. Об их образе жизни есть в воспоминаниях той же Н. Я. Мандельштам: «Раскольников с Ларисой жили в голодной Москве по-настоящему роскошно – особняк, слуги, великолепно сервированный стол… Своему образу жизни Лариса с мужем нашли соответствующее оправдание: «мы строим новое государство, мы нужны, наша деятельность – созидательная, а потому было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достаётся людям, стоящим у власти…» Куда и подевались идеалы о равенстве и справедливости. Может быть, видя таких новых, «красных» бар, Блок и отмечает, что как же простым людям иначе воспринимать революцию, кроме как «грабёж и картёж»… Когда начнётся отход от революционных идеалов, то есть от революционного хаоса, хоть к какой-то нормализации жизни, Ф. Раскольников выступит с письмом против Сталина. Надо полагать, в защиту чистоты этих «идеалов», а по сути, в защиту своего образа жизни «победителей»…
Итак, «мимолётное» знакомство Ларисы Рейснер с А лександром Блоком состоялось. В апреле 1921 года она отправляется на новый фронт своей кипучей деятельности и борьбы, на этот раз – дипломатический, в Афганистан. К апрелю этого же года относятся первые угрожающие симптомы непонятной болезни Александра Блока, закончившиеся его неожиданной смертью. Всё произошло вполне в согласии с её убеждениями: «Часто было больно смотреть, не мигая, в раскалённую топку, где в пламени ворочались побеждённые классы, победитель душил побеждённого» (Л. Рейснер). Только мне в эту боль не верится, и не верится потому, что в таких словах чувствуется уверенность, что топка эта предназначена для кого угодно, для «побеждённых классов», но только не для неё. Какая всё-таки наивность…
Как именно, где, при каких обстоятельствах поэту был подсыпан яд, какой именно яд, – установить это уже, пожалуй, невозможно. Да и не криминальная сторона дела нас интересует в первую очередь, а та мотивация, в результате которой, трагедия стала возможной. Но, как писал Владимир Солоухин, «есть у мафии такое понятие – зачистка. После убийства многие месяцы, а то и годы идёт планомерное уничтожение всех, кто хоть что-нибудь знает, не говоря уж об участниках, прямых или косвенных. Как-то мы пропускаем мимо сознания, что убийство Кеннеди, например, повлекло за собой исчезновение при разных обстоятельствах более 120 человек»…
Видимо, настигла такая «зачистка» и Ларису Рейснер. Иначе трудно объяснить её столь раннюю смерть, имеющую все возможности для лечения в отличие от Блока. Она скончалась от брюшного тифа 7 февраля 1926 года, не дожив до тридцати одного года… Н. Я. Мандельштам заметила: «Противоречивая, необузданная она заплатила ранней смертью за все свои грехи». Но ранняя смерть Л. Рейснер была отмечена ещё одним загадочным и трагическим обстоятельством. В Кремлёвской больнице, где она умирала, при ней дежурившая мать Екатерина Александровна сразу же покончила с собой после смерти дочери. Действительно – «часто ли родители кончали самоубийством сразу же после смерти детей?..» (В. Солоухин). Факт настолько необычный и редкий, что не иметь под собой какой-то страшной основы не может. Вполне возможно, что, почувствовав неизбежность смерти, Лариса исповедовалась перед матерью, рассказав ей кое-что из своей жизни. И таким образом невольно напоследок, кроме других своих жертв, прихватила с собой в могилу и мать. Вряд ли, конечно, мать покончила с собой, скорее поплатилась за то, что узнала… От таких фактов до сих пор веет холодком безумия. Объяснимого и понятного, но от этого не становящегося менее страшным. Это, видимо, и есть «потрясающее, безобразное и ни с чем несравнимое в своей красоте лицо революции» (Л. Рейснер). Но это, конечно, не та красота, которая спасает мир…
Было бы непростительным упрощением представлять трагедию гибели поэта только как криминальную. Есть своя несомненная правда в том, о чём говорил Андрей Белый Н. А. Павлович уже после смерти Блока: «Такие как А.А. находятся под особым преследованием сил зла; он это – знал; мы даже говорили об этом. С 1909 года я знал сознательно, что он и некоторые числятся в проскр(ипционном) списке представителей темных окк(ультных) обществ; и что его будут стараться устранить, губя и изнутри, и извне…» («К материалам о Блоке. «Литературное наследство», том девяносто второй, книга третья. – М., «Наука», 1982). Читай, племя младое и незнакомое, новую книгу «Лариса Рейснер», вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей» в издательстве «Молодая гвардия», так сказать новинку «книжного рынка». Учись жить, учись делать жизнь с людей замечательных.
Остаётся и по сей день таинственной загадочная история перенесения праха Александра Блока со Смоленского кладбища. Через двадцать три года после похорон вдруг предпринято перезахоронение поэта… Официальной версией было то, что Смоленское кладбище якобы собираются закрывать и ликвидировать. Но оно существует и по сей день… Кощунственность этого действа состоит не только в том, что прах поэта и его родственников потревожили, но и в том, что теперь он находится в специально «освобождённом» для этого семейном склепе баронов Швахенгейм…
Не может не поражать и то, что неужели в измученном блокадой Ленинграде, в 1944 году, не было более важных задач по восстановлению и налаживанию разрушенной войной жизни, кроме, как таскать с места на место кости великого поэта? Неужто эта задача была в то время первостепенной? Видимо, кто-то уж очень крепко помнил о тайне гибели Александра Блока, если даже в такое неподходящее время предпринял его перезахоронение… Совершенно очевидно, что этот факт может свидетельствовать только об одном: кто-то уж очень боялся эксгумации, анализа и установления истинной причины смерти поэта.
Перезахоронение же совершалось, как свидетельствовали очевидцы, небрежно, кости перевозились в каком-то ящике, где было возможно не только их смешение, но и подмена. Вполне возможно, что только ради этого и было предпринято это странное перезахоронение… И если, как писал Владимир Солоухин, подмена костей была возможной, тогда строки Александра Блока: «Когда под забором, в крапиве /Несчастные кости сгниют», – оборачиваются жутким пророчеством и вместе с тем страшным смыслом. Останки великого поэта России, по всей видимости, остались и остаются в буквальном смысле слова где-то – «под забором, в крапиве»…