О тайне смерти Александра Блока
2. Ну а теперь – об «истории болезни» поэта. Прежде всего, следует сказать о том, что нет никаких оснований выискивать причины столь ранней и трагической кончины Блока в его «крайнем пессимизме», «бездонной тоске» или «смертной тоске». Нет оснований потому, что это относится к самой природе поэтического творчества. Поэту по самой его духовной организации присущи колебания духа – от «разгулья удалого» до «сердечной тоски». И чем больше дарование поэта, тем у него шире эта, скажем так, амплитуда колебаний.
А значит, и тоска – «бездонней». Наивно в тоске поэта выискивать диагноз и причину его смерти. В дневнике 14 июня 1912 года, к примеру, Блок записывает: «Ночью (почти всё время скверно сплю) ясно почувствовал, что если бы на свете не было жены и матери, – мне бы нечего делать здесь». По предложенной логике, – что здесь можно усмотреть? Разве что склонность к суициду…
А ещё ранее – переполненное отчаянием письмо к жене от 23 июля 1908 года, даже с предчувствием того, что недолгую ему жизнь Господь судил. Неужто и это глубокое переживание поэта можно свести всего лишь к медицинскому факту: «Всё это время меня гложет какая-то внутренняя болезнь души, и я не вижу никаких причин для того, чтобы жить так, как живут люди, рассчитывающие на длинную жизнь. Положительно не за что ухватиться на свете, единственное, что представляется мне спасительным, – это твое присутствие, и то только при тех условиях, которые вряд ли возможны сейчас, мне надо, чтобы ты была около меня неравнодушной, чтобы ты приняла какое-то участие в моей жизни и даже в моей работе».
Разумеется, сам поэт думал о природе своей тоски. И приходил к выводу, что она – не препятствие, а скорее способ познания жизни, о чём он и пишет матери 9 декабря 1907 года: «Моя тоска не имеет характера беспредметности – я слишком много вижу ясно и трезво и слишком со многим связан в жизни». Очевидно, что если такую тоску поэта и можно считать «болезнью», то уж никак не смертельной…
Ну а почему пушкинская «сердечная тоска» превратилась со временем в блоковскую «смертную тоску», – в этом можно увидеть зримы результат цивилизованного «совершенствования» человека… Потому-то Блок и говорил Горькому, всецело доверяющему и слепо верящему в силу человеческого разума, что если б мы могли совершенно перестать думать хоть на десять лет и погасить этот обманчивый болотный огонёк, влекущий нас всё глубже в ночь мира. Ну а требовать от поэта, человека невероятной чуткости, оптимизма в разрушенной стране, с признаками геноцида народа, значит требовать какого-то нездорового оптимизма. Такой «оптимизм» нездоровей всякой тоски…
Как это ни странно, «истории болезни» Александра Блока как таковой, в привычном понимании, не существует. В девяносто втором томе «Литературного наследства» (М., «Наука», 1987) опубликована пятистраничная «История болезни Блока», в которой говорится об отсутствии «истории болезни» как таковой: «Наблюдавший поэта последние полтора года Александр Григорьевич Пекелис оставил лишь «Краткую заметку о ходе болезни» Блока, вскрытия тела не производилось, в клинике Блок никогда не лечился, т. е. истории болезни в традиционном понимании слова нет». Доктор А. Г. Пекелис составил свою «Краткую заметку о ходе болезни поэта А. А. Блока» 27 августа 1921 года, то есть двадцать дней спустя после смерти. Почему не сразу после смерти и кому понадобилась эта краткая заметка двадцать дней спустя?.. Опубликованная же в девяносто втором томе «Литературного наследства» «История болезни Блока» имеет такой подзаголовок: «Сообщение доктора медицинских наук М. М. Щербы и кандидата медицинских наук Л. А. Батуриной (кафедра пропедевтики внутренних болезней Военно-медицинской ордена Ленина Краснознамённой академии им. С. М. Кирова)». Причём имя доктора М. М. Щербы дано в траурной рамке. Странность этого столь ответственного документа состоит в том, что он не датирован. Но упоминание в нём первого и пока единственного на момент его составления исследования, принадлежащего Я. В. Минцу, опубликованного в 1928 году, позволяет полагать, что составлен он не ранее 1928 года, скорее в 1929 году (Я. В. Минц. «Александр Блок (патографический очерк). – Клинический архив гениальности и одарённости», 1928, т.IV, вып.3).
Странность этой «Истории болезни» состоит и в том, что она носит какой-то уж явно не медицинский характер, хотя в ней и предлагается «врачебный взгляд». Цель её составления, продекларированная в начале, не медицинская: «Отсутствие в биографических сведениях и литературных трудах о Блоке «врачебного взгляда», подробной истории болезни казалось нам всегда большим пробелом. Его мы попытались восполнить. Проведение исследования в таком необычном для блоковедения направлении представляется
нам вполне уместным, своевременным и корректным, поскольку муссировавшиеся прежде и существующие до сего времени слухи о причине смерти Блока требуют медицинских комментариев». То есть составление «Истории болезни» оказалось «своевременным», дабы пресечь муссирование слухов. Тем более, что причиной трагической кончины поэта стали интересоваться и за границей. Именно в 1928 году Р. Роллан допытывался у М. Горького о причине смерти Блока… Но тот, не имея на руках никакого медицинского документа, отвечает любопытному Р. Роллану, как и подобает пролетарскому писателю – «атрофия воли к жизни»…
Но есть и в самом тексте этой «Истории болезни», составленной семь лет спустя после смерти, такие нелогичности и нестыковки, которые ничем иным не объяснимы, кроме как продекларированной в ней «целью». Так, дважды в нём – в начале и в конце, – в качестве главного вывода говорится о том, что смерть поэта была неизбежной и подготовлена всей его жизнью: «Нами прослежен ход развития болезни – медленный, но неумолимый, накопление малых изменений, которые по несчастному стечению обстоятельств привели к завершающей трагедии – такой как будто неожиданной, но подготовленной, однако, всей жизнью поэта… Таким образом, смертельная болезнь Блока явилась заключительным этапом, финалом заболевания, всю жизнь его преследовавшего». Это, примерно, то же самое, что сказать о любом человеке – каждый его шаг на земле есть шаг к могиле…
Но приведённые, здесь же свидетельства вовсе не говорят о том, что смерь поэта явилась неизбежным финалом заболевания, «всю жизнь его преследовавшего». Скорее наоборот: «В целом к двадцати годам Блок был здоров», «физической силой и физическим здоровьем наделён он был в избытке», – как писал В. А. Зоргенфрей. Врачи, у которых он лечился, отмечали, что все его недомогания чисто нервные. «Нервный доктор», обследовавший его летом 1911 года, не нашёл ничего страшного, о чём поэт и сообщает матери: «Сердце оказалось в полном порядке». Благотворное влияние на Блока оказывали гимнастика, шведский массаж, борьба, а также постоянный физический труд в Шахматове. Это дало возможность составителям «Истории болезни» сделать вывод: «Всё это подтверждает преобладание функциональных симптомов, отсутствие органического заболевания сердечно-сосудистой системы у Блока до последних лет жизни. В апреле 1917 г., навестив мать в санатории, он показался знаменитому врачу Юрию Владимировичу Каннабиху, который нашёл только неврастению, назначил бром с валериановыми каплями». Как «отсутствие органического заболевания» соотносится с болезнью, «всю жизнь его преследовавшей»?.. Явное противоречие и несоответствие…
В апреле 1920 года Блок почувствовал лихорадочное недомогание. Доктор А. Г. Пекелис, живший с поэтом в одном доме, осмотрев его, расценил это как «послегрипповый хвост». Авторы «Истории болезни» считали этот диагноз ошибочным, по их мнению, «несомненно, обнаруженные симптомы следовало истолковать серьёзнее – имелось достаточно оснований для диагностики воспалительного поражения сердца». И только весной 1921 г., как писал В. А. Зоргенфрей, «впервые заговорили внятным для окружающих языком о болезни Блока: он жаловался на боль в ногах, одышку, «чувствовал» сердце, поднявшись на второй этаж, садился утомлённый». Однако, несмотря на усилившиеся симптомы, сильное похудание в апреле 1921 года, Блок 1 мая едет в Москву. Примечательно свидетельство К. И. Чуковского, сопровождавшего поэта в этой поездке, который чуть не вскрикнул, нечаянно подняв глаза: «Передо мной сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдалённо не похожий на Блока. Жёсткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другими». Авторы «Истории болезни» из этого делают, по всей видимости, верный вывод: «Такие резкие и быстрые изменения внешности, вне всякого сомнения, говорят о тяжёлой болезни, их нельзя объяснить только утомлением и недостаточным питанием». Авторы приходят к выводу, что все симптомы чётко «указывают на зависимость неврастенических жалоб от обострений хронически текущей инфекции – тонзиллита, этой характерной «петербургской болезни».
Тонзиллит – воспаление миндалин (гланд), дающее, помимо изменений со стороны горла, явления общей хронической интоксикации с преимущественным поражением нервной и сердечно-сосудистой системы… Блок погиб от подострого септического эндокардита (воспаления внутренней оболочки сердца), неизлечимого до применения антибиотиков». Таков диагноз согласно данной «Истории болезни», составленной семь лет спустя после смерти поэта, который, по мнению её авторов, должен был пресечь муссировавшиеся слухи о причине смерти Александра Блока.
Но «муссирование» слухов в связи со столь странной смертью великого поэта не прекращается, так как слишком уж многие факты не находят сколько-нибудь убедительного объяснения. Изначально, что, кстати, не прекращается и до сего дня, попытались выставить поэта эдаким творцом революции и чуть ли не главным её виновником. В революциях, мол, всегда творение обманывает замысел. И Марат-де кричал: революция не удалась! Стало быть, и у Блока она не удалась, и «тоска придавила его душу» (Исаак Штейнберг. «Драма Блока». «Независимая газета», 08.08.96). Сам по себе факт того, что революции всегда не удаются, и творцы их обманываются в своих замыслах – это вообще интересный аспект природы революции вообще. Это к вопросу о том, что у нас революции всё ещё объясняются и оправдываются тем, что якобы в них разрешаются какие-то социальные проблемы – справедливости, равенства, братства… Конечно, это совершенно не так. И я понимаю сколь это непривычно для человека, моего ровесника, которого всю жизнь массированно мордовали «революционными ценностями» вместо народных ценностей и национальных интересов. Но с этой точки зрения у нас не принято толковать революции, так как тогда открывается их истинная извечная природа. Таким же образом вина с их творцов перекладывается на сам народ: подсыпаются в сознание мировоззренческие яды, сеется смута, от чего люди начинают бесноваться, а потом указуют пальцем и говорят: так сам же народ все безобразия и совершал. И – его лучшие представители, как в нашем случае великий поэт. Но это обвинение абсолютно не по адресу. При всём при том, даже если он и впадал в какие-то соблазны.
Таким образом, высокие творческие революционные «замыслы», даже не сбывшиеся, – это доблесть творцов революции, а вызванный этими «замыслами» хаос, кровавая человеческая каша – это-де народ такой попался, не поддающийся «совершенствованию». Причина и следствие меняются местами… Революции совершают совсем другие люди, исповедующие совсем иные «ценности» и другие «идеалы». Революционер – это особый духовно-мировоззренческий и даже нервно-психологический склад человека, приобретаемый им в силу разных причин и обстоятельств, как правило, исключительно внешних. Он бунтует вовсе не потому, что его душа страданиями человеческими уязвлена стала. Это, как правило, спекуляция на народных страданиях. Ну и – оправдание себя, без чего человек жить не может. Он бунтует потому, что иных способов заявить о себе в этом мире не находит. Обычно это происходит от несоответствия завышенных запросов и мнения о себе и реальных возможностей.
Попутно мне хотелось отметить аспект, мало кем замечаемый, во всяком случае, не получающий чёткого определения. Даже если для революционного действа есть веские социальные причины – гнёт, несправедливость и т. д., человек, вступающий на этот путь, попадает в особое психологическое и даже психическое состояние невменяемости. Его охватывает своеобразная нервная болезнь, неведомая земным врачам. Ведь он отказывается от самого себя, перекрывает пути своего духовного развития, пытаясь с помощью какой-то идеи, как готовой отмычки, разрешить все проблемы бытия человеческого, которые таким способом не разрешаются в принципе. В конечном итоге, как правило «устраивает свою жизнь», обманываясь в своих надеждах: «Революционер вступает в мир и живёт в нём только с верой в его полнейшее и скорейшее разрушение. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире» (М. Бакунин). Эта болезнь столь глубока, что человек может и не преодолеть её во всю свою жизнь, может так и не выйти из неё. И она изживается только в последующих поколениях…
Даже перепуганный Андрей Белый сказал о Блоке, что «он – жертва революции» («Он как бы приговорил себя к смерти…». «Литературная газета», № 31, 1990). Он-то и запустил в обиход канцелярско-бумажную версию гибели поэта в связи с тем, что его так и не выпустили на лечение в Финляндию: «Горький хлопотал в Москве, но не пустили: пустили Сологуба, а Блоку отказали: лишь после настойчивого письма и разъяснения Луначарского – Блока пустили, но – поздно: он уже не мог ехать: канцелярщина и бумажное производство и тут потрудились: внесли свою лепту в разрушение его жизни: с чисто идиотической тупостью они выпускают явных белогвардейцев, а автора «Двенадцати» держат в плену до …задухи».
И не задался Белый вопросом, откуда и почему взялась эта канцелярская идиотическая тупость. Да и понятно. Он ведь предупреждал поэта в письме от 17 марта 1918 года о грозящей ему опасности и теперь воочию убедился и осознал: они его всё-таки «не простили»… Безопасней разразиться бранью в адрес какой-то абстрактной канцелярщины, чем разбираться в том, что же в действительности произошло.
Ну ладно, Белый жил в жестокое время. Но почему эту же версию повторяет В. Радзишевский – «Канцелярское убийство» («Литературная газета» № 34, 1991). Не видит явных нелогичностей в том, как развивались события, закончившиеся смертью поэта? Не мог не видеть, он их аккуратно перечисляет. Но относит их опять-таки на счёт некой абстрактной канцелярщины. Значит, по всей видимости, и сегодня кому-то необходимо, чтобы эта легенда продолжалась…
Кстати, в своих поминальных записях об Александре Блоке Андрей Белый, как бы проговариваясь, упоминает каких-то «руководителей атмосферы нашей жизни»: «Если бы знали руководители атмосферы нашей жизни, что смерть Блока есть ужаснейший приговор им». Кто это – бюрократия «как таковая» или же бюрократия «общественная»? Ключевая фраза публикации В. Радзишевского: «Блок умер своей смертью», странна, так как все излагаемые автором далее факты кричаще не соответствуют этому утверждению, чего он вроде бы и не замечает.
Конечно, и Пушкинская речь Блока «О назначении поэта» (10 февраля 1921), и его стихотворение «Пушкинскому Дому» (11 февраля) содержат в себе ноты завещания. Блок говорит не только о Пушкине, но и о себе. Так соблазнительно из текстов поэта вывести диагноз: «Мы умираем, а искусство остаётся», «Уходя в ночную тьму…». Но не следует этого делать потому, что поэт всегда текущий миг нашей жизни представляет моментом вечности, говорит о быстротечности человеческого бытия, а значит, и о смерти. Столько стихов
было у Блока о смерти до этого. К примеру, стихотворение «Похоронят, зароют глубоко…» написано поэтом в 1915 году… А в стихотворении «Всё это было, было, было…», написанном в 1909 году, есть и вовсе, казалось бы, пророческие строки:
Иль просто в час тоски беззвездной,
В каких-то четырёх стенах,
С необходимостью железной
Усну на белых простынях?
Ведь тут уже есть та «тоска беззвездная», то, по свидетельствам современников, нежелание жить, которые выдвигались главными причинами трагической кончины поэта. Но последние слова мы воспринимаем как пророческие лишь потому, что знаем, что случилось потом… Нам важно отметить то, что в первой половине февраля 1921 года поэт при всех недомоганиях был ещё исполнен сил и активно работал. Причина же смерти Блока современникам его действительно была не вполне понятной и даже странной. Это позволило Владиславу Ходасевичу высказать несколько парадоксальное, но психологически, кажется, точное мнение: «Не странно ли: Блок умирал несколько месяцев, на глазах у всех, его лечили врачи, – и никто не называл и не мог назвать его болезни. Началось с боли в ноге. Потом говорили о слабости сердца. Перед смертью он сильно страдал. Но от чего же он всё-таки умер? Неизвестно. Он умер как-то «вообще», оттого что был болен весь, оттого, что не мог больше жить. Он умер от смерти» («Некрополь», Париж, 1939).
Совершенно необходимо кратко изложить, как развивались события. Первые угрожающие приступы болезни
произошли в мае. Любовь Дмитриевна, жена поэта, бросилась за помощью к М. Горькому, который сразу же 29 мая обратился с письмом к А. В. Луначарскому. Горький просил передать это письмо Ленину, но письмо великого пролетарского писателя осталось почему-то незамеченным. Важно отметить, что в семье Блока сразу же заговорили об отравлении. Во всяком случае, это обсуждалось. По всей видимости, мать поэта Александра Андреевна по симптомам болезни допускала такую возможность. Это видно из письма Блока к матери 4 июня 1921 года. Правда, сам поэт в это поверить не мог. И это вполне естественно в положении больного. Главное состоит в том, что подозрение в отравлении в семье возникло при первых же серьёзных приступах болезни: «Мама, доктор Пекелис знает все мои болезни, ты ошибаешься, точно так же отравления никакого не было и вообще не может быть… Делать я ничего не могу, потому что температура редко нормальная, всё болит, трудно дышать и т. д. В чём дело, неизвестно». Как видно из этого письма, ни доктор Пекелис, ни сам больной, не могли понять, в чём дело. Слишком уж необычными были проявления болезни. Зато блестяще «разгадали», в чём дело, составители «истории болезни» семь лет спустя после смерти поэта, не проводя эксгумации и, по сути, не имея никаких медицинских документов.
Между тем мольба о помощи Любови Дмитриевны и письмо М. Горького остались почему-то совершенно
не расслышанными. Консилиум врачей, созванный 18-июня, подтвердил всю серьёзность болезни. И тогда Л. Д. Блок 21 июня снова обращается за помощью к Горькому. 23 июня Горький лично обращается к Ленину с заключением консилиума врачей. Ленин опять-таки почему-то направляет документы на Лубянку, в ЧК-ОГПУ к Менжинскому, который их притормозил. Узнав об этом, А. В. Луначарский обращается от себя и от имени М. Горького с письмом в ЦК партии, копию посылает Ленину, пытаясь убедить, что единственной возможностью поправить здоровье Блока – это «временный отпуск в Финляндию»: «Просим ЦК повлиять
на т. Менжинского в благоприятном для Блока смысле». Письмо Луначарского Ленин направляет Менжинскому с припиской: «Тов. Менжинский! Ваш отзыв? Верните, пожалуйста, с отзывом». Менжинский же предлагает создать условия для лечения Блока в санатории в пределах России, зная, что таких санаториев в то время не было по причине полной разрухи в стране.
Просьба Луначарского и Горького о спасении Блока почему-то рассматривается на заседании Политбюро 12 июля под председательством Ленина. Члены Политбюро соглашаются с Менжинским и выносят решение: Блока не выпускать. Тогда Луначарский 15 июля вновь отправляет в ЦК большое эмоциональное письмо. «Высоко даровитый Блок умрёт недели через две, – писал Луначарский, – и тот факт, что мы уморили талантливейшего поэта России, не будет подлежать никакому сомнению и никакому опровержению». 23 июля, через неделю, Политбюро пересмотрело своё решение, и Блок наконец-то получил разрешение лечиться за границей. Но он был уже настолько слаб, что ехать один никуда не мог. Началось оформление документов для сопровождающей его жены, Л. Д. Блок, которые отправлялись в Москву, где и получались паспорта. В Москве анкета Л. Д. Блок почему-то «теряется». Словом, паспорта не понадобились. 7 августа 1921 года Александра Блока не стало.
Надо быть очень уж предвзятым или наивным человеком, чтобы во всей этой истории увидеть лишь бумажное крючкотворство и не различить единого замысла, имеющего целью не выпустить всё-таки Блока за границу. Ведь Сологуба отпустили, а умирающему Блоку отказали… Точнее, дотянули до такого положения, когда никакая поездка, никакое лечение уже не понадобились. Трудно не согласиться с В ладимиром Солоухиным в том, что «Ленина и Менжинского пугала вовсе не лояльность Блока за границей, а то, что европейские медики поставят правильный диагноз и обнаружат и объявят всему миру, что Блок отравлен. Это единственное реальное объяснение чудовищному решению Политбюро не пускать Блока за границу и вообще всей этой волоките, которую В. Радзишевский назвал канцелярским убийством. Убит Блок был раньше, за несколько месяцев до самого факта смерти, а проволочка понадобилась, чтобы довести начатое до конца и чтобы спрятать концы» («Похоронят, зароют глубоко…». Некоторые соображения в связи с необъяснённой смертью Александра Блока. – «Литературная Россия», № 4,1992).
Соображения Владимира Алексеевича Солоухина заслуживают самого серьёзного внимания, так как он вовсе
не версии выдвигает, а анализирует доступные факты в их причинно-следственной и психологической связи, кроме того, он называет имя возможного убийцы Александра Блока. А такими «соображениями» так просто такие глубокие люди, каким был писатель Владимир Солоухин, не бросаются. Главным, пожалуй, фактом, свидетельствующим о том, что Блок умер не своей смертью, является чудовищное уничтожение, по сути, всех талантливых писателей в России, устроенное победителями. Особенно писателей народных и из народа. Как понятно, это вытекало из их убеждения о создании «нового», революционного искусства и «новой» социалистической литературы. И вообще – «новой» России.
Всё, что имело духовную и культурную преемственность, нещадно подавлялось, рассматривалось как нечто отжившее, как помеха на пути нового строительства. Список уничтоженных поэтов столь страшен, что считать его какой-то издержкой революционного времени никак невозможно, но только как результатом целенаправленной политики – Н. Гумилёв, А. Ганин, С. Есенин, П. Орешин, С. Клычков, П. Васильев,
Б. Корнилов, О. Мандельштам, В. Наседкин, И. Поддубный… И если многим из них клеились ярлыки «фашистов», совсем иначе обстояло дело с Блоком, поэтом известным, «принявшим» революцию, в числе первых деятелей культуры пришедшим на службу новой власти. Тут нужны были особые, тонкие подходы. И не столь важно, на каком уровне это делалось – на личностном, из комплекса сальеризма или общественном. Главное, была создана такая идеологическая атмосфера нетерпимости к истинной, традиционной культуре, что, по сути, развязывала руки любому авантюристу, тем более, находящемуся у власти. Такого рода дела, как правило, свершались «по убеждению»…