В августе 1969-го я, без пяти минут шестиклассник, прочитал в свежем журнале «Юность» повесть — и до утра не мог уснуть. Неописуемое чувство: то ли ком какой-то в горле, то ли глаза вдруг сами заслезились. Что за реакция на книгу? Не сентиментальная, тут слово трудно подобрать — но прорва лет прошла, а помню до сих пор. И ведь за те мальчишеские слезы мне не стыдно.
Через три года, в семьдесят втором, — как раз полвека назад — на экраны вышел фильм по той же самой повести. И оказалось: режиссер Ростоцкий — что уж там какой-то школьник — фронтовик, ноги лишился на войне, а тоже каялся перед писателем: «Боря, прости, я не могу иначе. Монтирую, а слезы капают, и не удержать».
Писатель уверял: он написал жестокую трагедию — и страшно опасался лишних сантиментов. Опасался — зря.
Глаза Лизы, Гали, Сони, Риты, Женьки
Никто уже не вспомнит: за свою картину Станислав Ростоцкий получил госпремию и приз «Советского экрана», был награжден в Венеции, Алма-Ате и номинирован на крупный киноприз за океаном. Это — суета.
Важнее оказалось все-таки другое. Да, фильм попал в десятку самых посещаемых за всю историю советского кинопроката. Официально зрителей в кинотеатрах сосчитали — 66 миллионов. А если с телезрителями? Вдвое, даже втрое больше. И вот для всех для этих миллионов — навсегда герои этой самой повести из журнала «Юность» вдруг получили лица, голоса, глаза актеров из кинокартины.
До фильма Ростоцкого промелькнул телеспектакль, и на любимовской Таганке уже были свои «А зори здесь тихие». И до, и после было множество спектаклей, фильмов. Мелькали, забывались — только этот не забылся.
Рядовая Лиза Бричкина, втайне влюбившаяся в старшину и так нелепо, так ужасно утонувшая в болоте, — у нее с тех пор лицо юной актрисы Елены Драпеко.
Рядовая Соня Гурвич, влюбленная в Блока отличница, которую зарезал немец, — это только Ирина Долганова. Может, актрису и не очень помнят — но ее лицо…
Рядовая, пигалица, сирота и фантазерка Галя Четвертак, совравшая в военкомате, чтобы попасть на фронт, но не умеющая убивать, подстреленная немцем на бегу, — это все равно актриса Екатерина Маркова.
Но младший сержант Рита Осянина, которая считала долгом отомстить фашистам за убитого мужа, за оставленных в тылу сынишку и больную маму и погибла в неравном бою — это, конечно, актриса Ирина Шевчук.
Но рядовая Женька Комелькова, дочь красного командира, Венера Боттичелли с необыкновенными глазами и копной волос — немцы-звери расстреляли всю ее семью, она спаслась и вот теперь погибла, не допев «Он говорил мне, будь ты моею», — кто она, если не актриса Ольга Остроумова?
Ниточки Федота Евграфовича
А хмурый старшина Федот Евграфович Васков, которому исполнилось аж тридцать два, а он не соглашается считать себя «пеньком замшелым»? Всех, кто с тех пор играет старшину — на сцене, перед камерой, — все время гримируют под актера Андрея Мартынова. А ему на съемках было 27. Он просто выглядел постарше — армия дело-то солидное.
Васков — крестьянская косточка, лукав и прост: «А глубины тут, девчата, по эти самые… Вам, стало быть, по пояс».
Васков — всего лишь комендант разъезда и зенитчиц командир, но мыслит стратегически, как полководец: «Война — это ведь не просто кто кого перестреляет. Война — это кто кого передумает».
Васков при четырех своих неполных классах — в глубине души философ, неотесанный поэт. И гибель девушек ему — оборванные нити. «Маленькие ниточки в бесконечной пряже человечества, перерезанные ножом».
И сущность человеческая перед ним как на ладони: «Человека ведь одно от животных отделяет: понимание, что человек он. А коли нет понимания этого — зверь. О двух ногах, о двух руках, и — зверь. Лютый зверь, страшнее страшного. И тогда ничего по отношению к нему не существует: ни человечности, ни жалости, ни пощады. Бить надо. Бить, пока в логово не уползет».
Странное дело — но актер Мартынов тоже вспомнил: предложили роль, взял в руки рукопись, начал читать, увлекся, так вдруг пробрало — «поднимаю глаза, а у Ростоцкого тоже слезы блестят».
Но дело ж не в слезах. Чем они брали и берут — эта повесть, этот фильм?
Писатель-фронтовик Борис Васильев.
Война рядового Васильева
Написано и снято о войне такое множество — и гениальных книг, и гениальных кинолент. А эти все равно стоят особняком. Отдельные, вошедшие в историю литературы и кинематографа. Пожалуй, и в историю народную.
Картина черно-белая. Цветные вставки промельком — из довоенной жизни девушек, финал, где бывший старшина с усыновленным мальчишкой младшего сержанта Осяниной. Всякий кинокритик скажет: снято архаичным языком и чересчур затянуто. Как это может потрясти, как может душу наизнанку вывернуть, откуда катарсису взяться?
Непонятно.
Идея повести и фильма, в сущности, прозрачна и проста. Всего лишь двое суток длится бой местного значения среди суровых северных утесов, ледяных озер и тихих зорь. Вместо того, чтобы рожать, дарить и получать любовь, пять необстрелянных девчат с нескладным старшиной воюют против конкретных шестнадцати фашистов. Когда-нибудь придет одна на всех, большая, общая, великая Победа — но это ведь через три года. А сейчас и здесь — что могут хрупкие девчонки против бронированного зла? Как может четверых недобитых диверсантов, сытых и вооруженных, взять в плен единственный оставшийся в живых, с одной гранатой без запала, еле стоящий на ногах от голода и усталости Васков?
Нелогично, иррационально.
Так вроде бы не может быть.
Сам писатель Борис Васильев как-то, говоря о своей повести, употребил глагол — на первый взгляд он странный: так «придумалось».
История такая. Он прошел войну солдатом — а Василь Быков и Гриша Бакланов лейтенантами. Книги их после войны Васильев читал запоем — но при этом думал: все-таки его война, без лейтенантских звездочек, была другой. Наткнулся на газетную заметку про сержанта и шестерых солдат, которые наткнулись на отряд немецких диверсантов у какого-то полустанка между Петрозаводском и Мурманском. Решили дать им бой. Не подпускали фрицев к железной дороге до последнего. Погибли все — когда пришла подмога, остался только раненый сержант. И вот после войны его нашла награда.
Вот оно! Васильеву хотелось написать о людях, которые сражались не по чьему-нибудь приказу сверху — а по приказу своей совести: здесь родина, родимая земля. И потому враг не пройдет.
Он написал страничек семь — и понял: не цепляет, все это сто раз описано другими. «Ничего принципиально нового в этом сюжете не было. Работа встала. А потом вдруг придумалось — пусть у моего героя в подчинении будут не мужики, а молоденькие девчонки. И всё — повесть сразу выстроилась. Женщинам ведь труднее всего на войне. Их на фронте было 300 тысяч!».
Бессмертная правда
На первый взгляд, конечно, парадокс: творил, придумывал — а вышла честная история. Придумывал — а вышла правда о войне. О той войне, в которой хрупкие, красивые и расово неполноценные, как их ни убивай, все время побеждают тех, кто думает, что он непобедим. Войне, в которой побеждают только люди, которые остаются людьми. Войне, в которой нелюди и ненависть обречены: любовь всегда сильнее них.
Да, но ведь девушки погибли — что же толку в этой правде?
Это непонятно, иррационально и несправедливо.
Но это правда — тех пяти девчат и старшины, который убивался, что не уберег.
Зачем вам громкие зори?
Наткнулся в интернете: обсуждение, вопросы на засыпку — вокруг фильма Рената Давлетьярова «А зори здесь тихие» образца 2015 года.
И сразу же: а на какой минуте в фильме сцена бани?
Как выясняется, на двадцать третьей.
Ростоцкому на зависть, в этой сцене пиршество девичьих тел. Такие груди-руки-ноги-все такое. Эстетски выставленный свет и цвет напомнили картину «Баня» Зинаиды Серебряковой. Бог с ней, с войной, когда такие полутени и округлости Серебряного века. Вот общий план, вот крупняком, вот брызги веером из шайки. Неясно, почему сценарий заставляет девушек так восторгаться телом новой Жени Комельковой — тут же все как на подбор. Кому-то не понравилось, как аккуратно выщипана линия бровей у новой Риты Осяниной.
Эх, кругом завистники.
Для усиления художественной силы женских тел есть в этом фильме, кроме бани, сцена и под карельским водопадом. Не знаю, как им там не холодно. А ведь им после водопада предстоит спасать своей волшебной красотой наш мир от диверсантов.
Вот, кстати, и они: все зрители наперебой продемонстрировали эрудицию — им демонический отряд фашистов напомнил черных всадников-назгулов, преследующих хоббитов в лесах Средиземья. Но «Властелин колец» здесь только подтверждает, что создатели искали современный образец взамен состарившегося киноязыка времен Ростоцкого.
Фильм Давлетьярова короче раза в два, за кадром напряженный голос Гармаша, 3D-эффекты и колотит саундтрек, и крови больше, и она не черно-белая. Каждый кадр кричит и выжимает робкую слезу — но приглушенный монохром и скупость старого кино скрывают что-то большее.
И режиссер, и все актеры фильма 2015 года искренне старались сделать новое красивое кино и, перекидывая мостик между поколениями, новым языком продолжить разговор о памяти и о войне. Что вышло?
Фильм как фильм, и напряженный, и эффектный, и с каким-то смыслом.
Дело в другом: эти новые «А зори здесь тихие» внезапно утонули. Нет, не в бане — в водопадах пошлости, которые обрушились за последние лет десять на российское кино.
Из плоской схемы в головах, как пазлы, складывается плоская бессмыслица. Все, что привычно называют «историческая, человеческая память», вдруг незаметно заменили на эффектные флешбэки, пустопорожние бэкграунды.
Будто не память, а болото штампов. Суповой набор походно-полевых подружек, непременных подлецов политруков, сталинской тени, жертв репрессий, пафоса и экшена.
Сквозь зубы: никудышная страна, а что поделаешь — придется защищать, деваться некуда.
Что изменилось за полвека, которые прожили с нами герои кинофильма «А зори здесь тихие»?
Если коротко, то наступило время клонов, аватаров, фейков.
Как уживутся с этим временем пять девушек и их усатый старшина?
Их открывают заново — теперь кинематограф видит в них универсальную коммерческую перспективу.
История того, как трансформировался вдруг сюжет из повести «А зори здесь тихие», и непроста — и поучительна.
Сценарист фильма «А зори здесь тихие» образца 2015 года внезапно обнаружил в повести Васильева несуществующий намек, что Лиза Бричкина, конечно же, была из семьи раскулаченных. А Галя Четвертак, конечно же, не просто сирота — а дочка репрессированных. Зачем все это было нужно сценаристу? Просто он уверен: героиням родину «любить, в общем-то, было не за что».
И героини-то, выходит, — поневоле?
Борис Васильев вспомнил как-то, что сказал другой писатель, Вениамин Каверин: «Почему в годы Великой Отечественной войны вся страна кинулась читать «Войну и мир»? Потому что в этой книге написано не только о том, как мы победили, но и кто — мы, и почему снова непременно должны победить».
Здесь, собственно, ответ — в чем сила старого фильма «А зори здесь тихие». И в чем весь ужас новых «Зорь».
Там был ответ — кто мы и почему нам надо победить.
Тут в лучшем случае ответа просто нет.
Зато есть ехидный склизкий вопросик: а эти ваши зори — почему они такие тихие? Погромче бы!
P.S. Однажды забегаю в лифт — он тесный, старый. Краем глаза замечаю, что рядом Стас Садальский, ну, Кирпич, и с ним Андрей Мартынов, то есть старшина Васков. Стоят себе, и ладно. Им на пятый, мне повыше.
На пятом вышли — и Садальский разворачивается вдруг ко мне и локтем в Мартынова тычет: «А знаешь, кто это?». Меня вдруг разозлило: а с чего это на «ты». Нажал на кнопку, двери закрываются — я слышу, как Садальский радостно: «Ну, что я говорил, меня все узнают, а тебя нет!»
Лифт пролетел уже этаж, и где-то за шестым я крикнул изо всех сил, чтобы услышали оба: «Здравствуйте, Федот Евграфыч!»
Источник: https://rg.ru/2022/11/04/a-zori-zdes-tihie-chemu-nas-uchit-staroe-kino.html