Статьи

Тело народа

29 октября 2016

Кто в России из политологов, да и из обычных людей не слышал о парламентаризме, представительстве и демократии? О их взаимосвязи написаны, пишутся, да и будут написаны тысячи книг как исторических, так и практических.  Однако, книга Филипа Манова будет заметно отличаться от них. Он пытается ответить на ряд основополагающих вопросов: каковы основы демократического представительства? Почему сложился такой образ репрезентации?  Почему после Великой Французской Революции доминирующим планом расположения депутатских мест в парламенте стал полукруг? Почему Англии понадобилось больше времени, чем Франции чтобы парламентские дебаты стали публичными?  Как на самом деле появился и упрочился принцип парламентского иммунитета? Чем объясняется идея, что парламент и демос должны находится в отношении пропорционального соответствия? Почему мы думаем, что парламент должен как можно точнее отражать разнообразие, существующее в обществе? Как мы отмечаем начало и конце парламентского срока, когда парламенту предоставляются полномочия представлять народ и когда эти полномочия отзываются? Почему в конце одного парламентского срока законодательный процесс прерывается, а в начале следующего срока начинается заново?

В средние века существовал концепция двух тел короля, прекрасно описанная Эрнстом Конторовичем. Суть ее в том, что у короля есть два тела: смертное физическое и вечное политическое. В Новое Время эта теория стала пониматься как фантазм. Но так ли это ?  Постметафизична ли демократия, как то утверждает Хабермас или нет?

Центральный тезис книги – современная демократия неометафизична.  «Образ народа как единого политического деятеля такой же фантазм как и образ двойного тела короля, но его многократная сценическая демонстрация приводит к тому, что он начинает рассматриваться не как продукт ритуальной церемонии, но как естественная , самоочевидная часть практики демократического правления.» (c.10) Фантазм единого демократического тела можно найти в демонстрации единства, священного характера политического представительства, которое заимствовано из образом времен ancien  regime.

Всякая политическая власть нуждается в политической мифологии и продуцирует ее. Любая форма политического правления оперирует в контексте символического рядка, который ее легитимирует и освящает. (12-13)

                Автор показывает, что традиционные объяснения схем расположения мест в парламенте - технические преимущества, чистый случай, состояние партийного размежевания или политическая культура, не являются удовлетворительными. Потому он переходит к анализу политической легитимации через идею государства как организма и метафору политического сообщества как политического тела и то, как они живут в представительной демократии.

Сословный парламент буквально представлял собой тело, во главе которого был король. Но затем случился переход от сословного сообщества к обществу, представляющему собой единое тело, что прекрасно видно на примере Левиафана Гоббса. Конторович показал, как английский парламент принял на себя роль «политического тела короля» чтобы сражаться с физическим телом короля Карла первого.  А во французском абсолютизме только апофеоз королевского тела обеспечивал непрерывность политического правления. И если в Англии такое разделение тел позволило парламенту и монарху сосуществовать, то убийство монарха во Франции привело к господству идеи нации.  Соответственно, бессмертное политическое тело короля оказалось смертным, и теперь, надо было искать новое воплощение политического.  Эстафету переняла палата депутатов, ставшая политическим телом во главе с кафедрой для ораторов (для того, чтобы ответить на критику многоголосия) и пленарным заседанием как устремленным к ней торсом.[1] Переход к полукругу ознаменовал победу новой концепции общества. Полукруг служил репрезентацией политического единства нации. Полукруг или амфитеатр был продуктом понятия суверенитета, унаследованного от старого режима. (с. 56) Произошла смена символом политической власти и национального единства.

Филип Манов делает целый ряд интересных выводов из этого. 1)  наиболее существенное влияние на идею представительства оказал образ политического тела короля, и новый порядок должен был найти способ его имитации. Потому идея представительства была изначальна укоренена в новом порядке, и репрезентативная демократия не была урезанной.  2) христианская политическая теория и теология оказали огромное значение на формирование национальной идеи. Она была следствием изменение порядка легитимации, которая использовала запас символов идей и метафор из прошлого. Нацию понимали, как живую коллективную персону. То есть новая форма правления была легитимирована с помощью семантики старого режима. 4) модерновые демократии продолжали гоббсовскую традицию.  Таким образом, современная демократия сохранила в себе идею политического тела; она не является безОбразным продуктом голого рассудка.

Легитимность парламент изначально выводилась исключительно из короля. После казни источник легитимности перенесли в народ. А парламент присвоил себе функцию политического тела, изменив соответственно референт. Таким образом, двойное тело короля стало телом граждан и собрание депутатов. При этом процесс сопровождался переходом святости на народ. А далее эти атрибуты святости переходят к представителям народа – парламентариям. Как политическое тело народа депутаты причастны к атрибутам святости и суверенности. Парламентское представительство при этом не только представляет нацию, но и конструирует ее, тем самым упрочивает своей положение.

В английском парламенте иммунитет и привилегии восходят к первоначальной функции Высокого суда, который буквально был правой рукой короля. (с. 81) . Британский парламент – придаток короля, а французский – представитель народа. Отсюда два различных иммунитета.  Привилегии парламентариям в Англии каждую сессию утверждаются монархом. То есть иммунитет у английских парламентариев имеет границы во времени, но не может быть отозван во время сессии.

Откуда пошли публичные дебаты? Есть ли связь между парламентским представительством и открытыми публичными слушаниями?

Автор объясняет публичность парламентского процесса через конституционное, а не экономическое развитие.

В Британии публичность парламентских дебатов рассматривалась как перекос в сторону демократии, отход от идеалов смешанного правления. Потому дебаты долго были закрытыми.  Во Франции все наоборот. Публичный характер слушаний был легитимирован революцией. Деятели революции мечтали, требовали, как можно большей публичности.   Еще одной лакмусовой бумажкой при сравнении публичности в двух парламентах является положение спикера.  Британские депутаты обращаются к спикеру, а не к членам палаты общин, что в общем-то продолжает нести в себе черты суда общей юрисдикции. Во Франции же речи парламентариев обращены ко всей нации; роль спикера только падала. Публичность была абсолютно необходима из-за статуса парламента как глашатая французского народа. Только в паламенте слышен голос народа, политического суверена в демократии. С.98

 

Узнаваемый портрет населения – парламентская пропорциональность

По мнению автора, французский парламент воспринял метафору картины или портрета народа. Сама репрезентация при этом понималась как операция облагораживания, когда народ выбирает из себя все лучшее. В британском парламенте и политической мысли напротив против такого представительства.  Если бы такое состоялось как во Франции, то тогда бы в 19 веке уже не было бы английской монархии.

 Автор делает важнейшее замечание о характере развития Британии и Франции. Если во Франции государственные институту следовали теориям, то в Англии теории выводились из институтов.

Парламентская прерывность - это ритуал. Манов утверждает, что посредством выборов бесформенный народ создает для себя новое временное воплощение. «В ритуале этой переходной фазы принцип прерывности гарантирует, что политическое тело теряет все свойства, всякий статус, всю свою индивидуальную историю. Принцип прерывности таким образом, подразумевает ритуал политического очищения. Он обеспечивает отторжение прежней конфигурации власти в период, когда новая конфигурация еще не установлена.» (с.119) Выборы призывают тело народа к существованию. В Британии к парламентской сессии привязывается прекращение законопроекта, а во Франции ко всему парламентскому сроку. Это опять из этой метафоры тела.

Французская модель предлагала обсуждение (deliberation) для народа вместо обсуждения, осуществляемого самим народом. Миф французской революции представляет собой центральный миф для западного демократического общества.   Несмотря на разрыв, новый порядок находился «в рабской зависимости от старого». Автор призывает искать дальше черты домодерновых обществ в обществе нынешнем, а не петь гимны великому разрыву

Затем автор обсуждает современные виды политических тел. «В условиях диктатуры фиксация на теле правителя является более сильной и прямой, потому что власть диктатора непосредственно связана с его телом» (c. 134). А ритуалы перехода власти связаны с продлением жизни диктатора как можно дольше.

Нельзя не учитывать влияние техники на репрезентацию. Технология сегодня помещает двойное политическое тело на сцену. (с.141) Образ выступающего порождает коллективное сопереживание. Выступающий сам является персонифицированным выражением коллективного стремления.   Физичесеое тело правителя имеет огромное значение.

В тоталитарной системе происходит слияние масс и вождя, точнее отражение масс в вожде.Такую форму представительства Манов (по аналогии с типами медиа Маклюэна) называет горячей в отличие от холодного представительного правления.

В любом случае, как бы ни были современны демонстрации демократического представительства, они все еще используют символические элементы телесной идентичности, вечно возвращаясь к физическому телу.

 

Книга Филипа Манова делает тезис – metaphors matter – более осязаемым.  Словарь легитимации меняется не так быстро, как институты. Телесные образы правителя сохранили центральную роль потому, что главные аргументы, нацеленные на выработку новой идеи демократической легитимности, опирались на традиционные идеи, связанные с монархическим суверенитетом. И таким образом продолжают бытийствовать в наши дни, без того же источники легитимации, которые были в Средние века. Отсюда и происходят выводы о кризисе парламентаризма, представительного правления и шире демократии.  Эта книга может быть рекомендована всем, кто занимается политической философией и стремится понять то общество, в котором мы живем. Также вопросы, поднятые в книге интересно будет поставить и в применении к российской действительности. Может у нас не удаются институциональные реформы потому что нет легитимной метафоры, обосновывающей трансформации.

Филип Манов. В тени королей. Политическая анатомия демократического представительства. М.: Изд-во Института Гайдара, 2014 – 176 с.

 

Комментариев пока нет