Принципы реальной политики

29 октября 2016

ОГЛАВЛЕНИЕ

Из главы 1 «Идеология возрождения» части III «РУССКАЯ ИДЕЯ СЕГОДНЯ» книги Молоткова А.Е. «Миссия России. Православие и социализм в XXI веке»

Принципы реальной политики

Говоря об общих направлениях новой русской идеологии, нельзя не коснуться и некоторых конкретных идеологических направлений нынешней русской общественной мысли, претендующих на статус идеологии возрождения. При этом круг рассмотрения логично ограничить критерием патриотизма (о чем говорилось ранее), чтобы сразу вывести за скобки возможных претендентов идеологию либерально-демократических реформ, всецело ориентированную на Запад и уже достаточно явно проявившую себя в качестве идеологии «национального разрушения». При всем уважении к патриотическому духу коммунистической идеологии, ее рассмотрение в качестве идеологии возрождения мы так же отложим, так как достаточно много внимания уделили этой теме в соответствующем разделе о коммунизме. В итоге для дальнейшего рассмотрения остаются лишь два направления реального патриотизма: идеология русского православного патриотизма и идеология русского национализма.

Довольно часто в православных кругах вообще высказывается мысль, что никакой «идеологии» для возрождения России выдумывать не надо, что испокон веку такой идеологией для России всегда было и остается православие, и что возрождение православия – это и есть возрождение России. При всей внешней убедительности подобной логики данный подход есть явное упрощение вопроса, полный отрыв его от реальности и, тем самым, лишение какой бы то ни было практической значимости. Фактически он просто замыкает православное самосознания «на себя», оставляя внешнюю относительно Церкви сферу общественной жизни, предоставленную собственным стихиям. Не случайно данный подход всегда соседствует с аполитичностью и ее догматической формулой «Церковь вне политики», что само по себе есть противоречие, ибо какой же патриотизм – вне политики?… Поэтому данную точку зрения следует также вывести из рассмотрения как не имеющую отношения к реальному патриотизму. Хотя возрождение России без возрождения православия (как тела без души) действительно невозможно, но это лишь исходное и ничего не гарантирующее условие; ибо если мы вспомним дореволюционную Россию с ее абсолютным «торжеством православия», то последнее отнюдь не защитило ее от государственно-исторического краха.

Значительно более последовательной и цельной позицией православного патриотизма, хотя во многом страдающая тем же недугом внеисторичности, выглядит идеология православного монархизма. И этому вопросу, безусловно, следует уделить более пристальное внимание.

Данное направление православно-патриотической идеологии хорошо понимает необходимость сильной государственности для возрождения России и связывает эту возможность исключительно с возрождением монархии. Причем обосновывается подобное настроение часто на догматическом уровне, в том смысле, что якобы монархия – единственная возможная (освященная Церковью) форма православной государственности. Однако данный подход при всей его идеально-исторической возвышенности явно входит в противоречие с реальной историей. И не только потому, что современное общественное сознание совершенно индифферентно к идеалу монархии. Но, главным образом, потому, что в этой тенденции (точнее сказать, тенденциозности) просматривается попытка подчинить догмату историю. В этом есть чисто методологическое противоречие.

История как социально-материальный процесс не может быть подвластна какому-то формально-идеологическому «догмату» (будь то «православная монархия» или«научный коммунизм»), в том смысле, что догмат – это истина об идеальном, история же материальна. Мы не можем верить в формы истории, мы можем ей только следовать, принимая динамику ее форм как преходящий материальный процесс. Сакральный, религиозный смысл истории не в тех или иных ее внешних формах, а во внутренней динамике человеческого духа, раскрывающего себя в идеологически новых принципах организации общества. Этот процесс не детерминирован внешней структурой общества, но исходит из духовно-нравственного осознания идеальной истины и лишь в этой идеальной области подчинен вероучительным догматам. Материальная же сторона истории, наоборот, лишь следствие этих внутренних духовно-идеологических процессов. Догмат есть истина о вневременном, история же есть само время, и она не может остановиться, но подчинена собственной неисповедимой динамике.

История есть смена исторических форм. Вызревание нового содержания, преображение и воплощение в новой форме… Содержание истории, т.е. ее дух определяет ее форму, но не наоборот. Никакая форма не способна удержать (и даже вместить) дух истории, который всегда устремлен за ее пределы. Поэтому догмат об истории, о ее формах невозможен, возможен лишь догмат  о духе – животворящей константе истории.

Подобное догматическое абстрагирование от реальной истории неизбежно приводит к практической политической, идеологической и исторической беспомощности. Так, например, сторонники монархии совершенно опускают вопрос об экономическом устройстве общества, словно это вопрос второстепенный; не пытаясь даже в общих чертах представить, что же это будет за общество, толи капитализм конца XIXвека, толи феодализм конца XVIII, толи постиндустриальное общество XXI века? Словно не замечая, что в течении XX в. мировая экономика претерпела качественное изменение, превратившись из локальных капиталистических предприятий в рамках замкнутого национального государства в гигантские транснациональные корпорации, перешагнувшие границы государств и ставших самостоятельными субъектами геополитики, неподвластными и неподконтрольными государству как таковому (и даже определяющими государственную политику). Такой постиндустриальный капитализм не вмещается ни в какую монархию, но превосходит любую из них по степени экономической, политической и идеологической власти. Монархия при этой новой глобальной системе власти может сохраняться лишь в «потешном» виде.

Традиционные монархии пали не потому, что ослабла вера народа в их «божественный статус», а потому, что процессы капитализации общества приняли на рубеже XX в. тотальный характер, подчиняя все общество, каждого его члена новому тоталитарному социальному закону – закону подчинениякапиталу, от которого никто не может уклониться. Это принципиально новый тип социальных отношений, новая меркантильная система жизни, при которой общество структурно атомизируется, распадается на самостоятельных субъектов капиталистического рынка и вся иерархия общества перестраивается по совершенно новой схеме: не по социально-сословному (т.е. самодержавно-зависимому) статусу – а по количеству денежных знаков. Монархия в таком обществе просто неуместна, являясь помехой, сдерживающим капиталистическое развитие фактором. Ведь это классика всех буржуазных революций! – включая и Февральскую 1917. Как же наши современные монархисты думают совместить два этих антагонистических начала социальной организации, да еще на уровне постиндустриального общества, в условиях глобальной экономики? Как еще одно явление политического «постмодерна» это, наверное, возможно, но как явление реальной истории – нет.

Капитализм в его нынешней постиндустриальной стадии – это абсолютная власть Мамоны основанная на жестком «механизме денежного тоталитаризма» (А.Зиновьев), и никакая божественная власть (в лице монархии) в этих условиях невозможна. В этом отношении социализм, как подчинение духа капиталистической свободы прямой власти государства значительно ближе к самодержавной форме государственности и может рассматриваться как один из путей ее реализации (К.Леонтьев). Поэтому сначала освободимся от капитализма, …а потом будем говорить о монархии.

Кроме экономического вопроса по отношению к монархии, встает и вопрос социальный, который так же никак не комментируется современными идеологами православной монархии. Между тем, вопросов здесь очень много. «Можно сказать, прежде всего, – писал Н.Алексеев, – что абсолютная монархия никогда не была исторической реальностью, ибо не было и не может быть действительного государства, в котором высшая власть неформально, но фактически принадлежала одному-единственному лицу. Исторически нам известные формы абсолютной монархии обычно были в то же время аристократиями или олигархиями. Монарх разделял свою власть или с родовой знатью, или же с особым сословием служилых людей, с дворянством. Социальная связь абсолютной монархии с крупным землевладением неоспорима, и как раз землевладельцы и составляли реальную базу всякого самодержавия, представляя собою воплощение олигархического и аристократического начала в монархическом государстве»[i]. Данное обстоятельство приобретает на сегодня некую новую актуальность в связи с определенными попытками властных структур реабилитировать монархическую систему на общественном и официальном уровне. В связи с этим хочется задаться риторическим вопросом: на какую же олигархию в таком случае собирается опираться «новая русская монархия»?...

В любом смысле данный подход – это социальная архаика. Монархия принципиально подразумевает социальную иерархию, и даже в идее «народной монархии», представляемой в свое время И.Солоневичем как «бессословное, бесклассовое общество», социальный вопрос не находит вразумительного ответа. Монархия (если она не бутафория) есть принцип социальной пирамиды, каждый социальный слой которой занимает строгое, единственно ему отведенное место, являясь опорой слою вышестоящему. При всей монолитности и государственной крепости подобной структуры невозможно не признать того факта, что в своей основе она подразумевает принципиальное сословное разделение на высших и низших, т.е. социальное неравенство. Но приемлемо и возможно ли для сегодняшней России, прошедшей опыт трех революций, опыт социализма и демократии, новое возвращение к какой бы то ни было юридически закрепленной форме сословного (т.е. социального) неравенства? Очевидно, что это есть выражение предельного исторического идеализма и политической мечтательности.

Как бы ни была симпатична и умозрительно убедительна идея восстановления крепкой национальной государственности на основе самодержавной монархии, следует признать, что в сегодняшних условиях это есть не что иное, как форма политического соблазна, уводящая национальную мысль от исторической ответственности нового (исторически нового) государственного созидания. Решение исторических задач всегда находится впереди, а не позади истории – эта мысль остается вполне справедливой как по отношению к социализму, так и самодержавию как уже законченным формам русской государственности. Формальный подход к истории, выражаемый в попытке механического переноса тех или иных социально-экономических схем, в любом случае, вне зависимости от идеологического наполнения есть исторический волюнтаризм и в этом отношении может быть не менее разрушительным доктринерством, чем рыночная идея монетаризма начала 90-х годов. История – живой, одухотворенный процесс и все истинное происходящее в ней развивается лишь из нее самой, проявляясь как творческий процесс самоорганизации бытия, и каждая ступень в этом процессе есть новая ступень, отличающаяся исключительно самобытными историческими формами.

Как бы кому-то ни хотелось, но нет такой машины времени, чтобы мы перенеслись назад, за грань 1917г. и оттуда заново начали свою историю. История XX века нами прожита и пережита и стала неотъемлемой частью национальной судьбы, отложив неизгладимый отпечаток в нашем национальном самосознании. Единственное, что нам остается это постараться понять и осознать эту историю в ее сокровенном духовно-историческом смысле и историософском значении. Ибо русская история – это раскрытие Русской идеи, которая сама по себе не укладывается в какую-либо конечную догматическую формулу, но всегда выше ее, ибо смысл Русской идеи –в будущем, а не в прошлом. Прошлое лишь предтеча будущего; и Святая Русь, как идеал, как сущность Русской идеи находится в будущем – туда устремлена русская история, туда же должны быть обращены и наши взоры.

Еще одним направлением реального патриотизма, претендующим на статус идеологии возрождения России является идеология русского национализма, стремящегося как бы вообще преодолеть рамки различных «идеологий» и строить возрождение непосредственно на силе национального духа. Может показаться, что это и есть наиболее верное решение идеологической проблемы патриотизма как опора на самое фундаментальное основание нации, способной мобилизовать ее наиболее сильные внутренние энергии. Но это лишь на первый взгляд. Если мы вспомним феноменологический ряд национального самосознания в его метафизическом выражении (Бог – дух нации – национальная идея – идеология), то станет понятным, что опора на национальный дух в его чистом виде есть фактически отрицание не только идеологии как таковой, но и самой национальной идеи как духовно-стратегического смысла национальной истории; то есть, по существу – самой национальной истории. …Понятно, что никакое «национальное возрождение» при таком подходе невозможно.

Последовательный национализм отрицает всякую идеологию как излишество, так, по А.Севастьянову «нынешняя Русская идея суть технология выживания, ни больше, ни меньше»[ii]. И это очень показательное заявление, хорошо отражающее существо современного русского национализма в его реальном патриотическом значении: национализм занимает самый нижний до-идеологический план национально-патриотического самосознания.

Как говорилось выше, национализм в своем актуальном выражении – это, прежде всего, энергия национального инстинкта. В качестве осознанного общественного явления он обычно проявляется в критические моменты жизни нации как реакция национального самосохранения, мобилизующая ее на объединение и защиту своих жизненных интересов. Это, действительно, самое фундаментальное (онтологическое) основание для национального единства, лежащее глубже любых внешних факторов объединения (вера, идеология, культура, история), однако специфика этого объединения состоит в том, что оно происходит на «биологическом», т.е. бессознательном уровне. Энергия национализма, будучи самой мощной мобилизующей энергией национальной самозащиты, является, тем не менее, слепой стихией, готовой пойти в любом направлении и за любым вождем. Ибо здесь начинает срабатывать «эффект массы» в самом своем худшем варианте. Энергию национализма может использовать любой провокатор, демагог или фюрер, направляя слепую энергию нации в любом произвольно-гибельном направлении, в лучшем случае – в своих личных вождистских целях. Именно эти причины – вождизм и перманентное отрицание высших наднациональных смыслов – постоянно ломают всяческие попытки патриотического объединения на основе «чистого национализма». Ибо реальное, стратегически сознательное национальное единство на основе национального инстинкта в принципе невозможно; т.к. объединение подразумевает цель, цель же подразумевает – идеологию. Если же чистый принцип национализма все-таки действительно закладывается в основу национальной идеологии, то такой национализм неизбежно превращается в нацизм – идею национальной исключительности, становящуюся извращенной формой национальной идеи и ложной целью национальной истории.

Стихия национализма слепа в своей биологической страсти, опора на ее идеологические проекции есть тупик общественного самосознания. Только духовно осмысленная национальная идея как духовно-историческая цель национального бытия способна в полной мере реализовать энергетический потенциал национализма, направить его первозданную жизненную стихию в русло предметного исторического созидания. Национализм сам по себе не содержит каких бы то ни было оснований или точек опоры для конкретно-исторического национального действия, последнее – прерогатива национальной идеи. Лишь в отношении к национальной идее национализм приобретает и реализует свое положительное национально-историческое значение. И только в этом случае национализм действительно становится одним из важнейших факторов возрождения.

Поэтому национализм как здоровая реакция нации на свое критическое историческое состояние есть обязательный элемент идеологии национального возрождения. Он обязательно должен присутствовать в ней как базовое условие ее национальной легитимности: ибо вне национального духа – нет национальной идеи. С другой стороны, национализм как особая психосоциальная энергетика, как действенное, волевое начало нации есть важнейшее условие реализации национальной идеологии в эмпирической практике. Таким образом, идеология и национализм вполне совместимы и, более того, являются глубоко взаимосвязанными атрибутами национально-исторического бытия. Выше мы говорили, что основным критерием истинности государственной идеологии является патриотизм. Однако последовательный патриотизм как чувство любви к Родине находит свое основание в национализме – глубоко социальном инстинкте единства национального бытия. Поэтому любая идеология, претендующая на статус государственной, обязательно должна отвечать духу осознанного национализма как фактору обеспечивающего ей самое непосредственное национальное признание. В этом отношении в качестве еще одной из альтернатив идеологии возрождения можно было бы теоретически рассматривать идеологию национал-социализма, имеющую вполне конкретное идеологически-позитивное содержание. Однако сегодняшний русский национализм идеологически не поднялся даже до этого уровня…

Понимание взаимосвязи национального духа с национальной идеей позволяет глубже понять само содержание и границы национализма. Так, говоря о русской нации, мы не вкладываем в это понятие сугубо этнический смысл (чем так злоупотребляют наши националисты), но понимаем его значительно шире. К русской нации, по существу, относятся те, кто разделяет важнейшие духовно-мировоззренческие категории, заложенные в Русской идее (в русской цивилизации), кто не может мыслить себя вне этих категорий, кто готов полностью отождествить историческую судьбу России со своей личной национальной судьбой. Говоря проще, русский – это тот, кто считает себя таковым в своем национальном самосознании, кто любит Россию как свое единственное и святое отечество. Как писал И.Ильин: «Быть русским значит созерцать Россию в Божьем луче, в ее вечной ткани, ее непреходящей субстанции и любовью принимать ее как одну из главных и заветных святынь своей личной жизни. Быть русским значит верить в Россию…»[iii]. И здесь нет этнических ограничений: русским в этом широком смысле может быть и татарин, и якут, и еврей. Так как принципиально возможно приобщение к русскому национальному духу – через искреннее принятие душой и сердцем, и разумом – русской национальной идеи, что делает всякого человека русским по самосознанию, включая его в качестве полноценного органического элемента в систему русского мира. И примеров такой внеэтнической русскости в нашей истории достаточно много: это и А.Пушкин, и И.Ильин, и А.Даль и многие, многие другие… Иногда, при этом, правда, доходят до противоположной крайности: утверждают, что русской нации вообще как таковой не существует; но это в корне неверно, ибо эта этническая широта – лишь внутреннее духовно-обусловленное свойство русской нации, раскрывающееся как ее всечеловечность.

При этом, однако, принципиально важно понять, что масштабность и острота нынешних общественно-исторических катаклизмов требуют, в первую очередь, мобилизации именно русского национального духа как наиболее остро и глубоко переживающего сущность сегодняшних, трагических для России процессов. Именно к русским по духу обращен сегодня немой вопрос истории – готовы ли они отстоять свое право на самобытное национально-историческое существование? И поэтому русский национализм должен стать базовой точкой опоры (местом сбора) патриотического духа, общим мобилизационным источником идеологии возрождения.

Сама же идеология возрождения должна формироваться в предельно мягких идеологических формах: не путем идеологического доктринерства, исходящего из догматов тех или иных «великих учений», а из реальной потребности национального чувства, соборно-исторических традиций национального самосознания и конкретных задач национального строительства.

Нас не должно разделять ни прошлое, ни будущее, исходить мы должны лишь из реалий настоящего, в нем искать объективные объединяющие начала. Надо остановить бесконечное расчленение собственной истории на «нужное» и «не нужное», наоборот, необходимо положительное понимание ее общего надэмпирического смысла, способного стать опорой новой истории. «Идеальные» оценки прошлого (или будущего) уместны лишь в отвлеченной историософии, но они совершенно неуместны в реальной политике, в конкретной задаче национального возрождения, требующей в первую очередь национального единства, простого и монолитного, – на уровне нерасчленимого чувства любви к Родине, к своему народу, на базе здорового национализма как естественной воле к жизни национального духа. В этом исцеляющая доминанта настоящего, в нем как едином сходится национальное прошлое, в нем же рождается и национальное будущее. И мы должны культивировать это национально-патриотическое единство здесь и сйчас! На основе внутреннего неприятия оккупационной власти, на основе единого чувства национально-державного унижения, на основе общего стремления к национальному и государственному возрождению. Эти чувства – объективная реальность и на ее основе мы должны организовать растерянную волю нации к новой исторической мобилизации. Споры возможны и уместны, они даже необходимы, но они никогда не должны заслонять от нас главное – общее чувство национальной беды и готовность к ее преодолению. Мы –русские, в этом онтологическое начало нашего единства, и сегодня, в условиях тяжелейшего национального кризиса мы должны превратить это начало в фундамент всех наших идеологических и политических построений.

…Однако следует еще раз повторить: чтобы реально актуализировать огромный внутренний потенциал национального патриотизма, необходима объединяющая идея – осознание общей цели и направления национального возрождения, дающее безусловное ощущение выхода из национально-исторического тупика к новому измерению национальной истории. В этом отношении идеология русского христианско-социалистического синтеза как выражение патриотического единства православия, коммунизма и национализма является объективной и единственно возможной формулой непротиворечивого сочетания интересов всех идеологических субъектов реального русского патриотизма. Такое органичное идеологическое единство русского патриотизма, имеющее глубокое обоснование в духовно-исторической силе Русской идеи, политически будет несокрушимо, ибо за ним стоит вся тысячелетняя история России!

Путь возрождения России – вновь связать (осмыслить) национальную политику с традиционными христианскими смыслами, понять их на уровне нового исторического опыта, опереться на них в усилии нового исторического становления. Не найдя в себе эти основания, не приняв их в качестве фокуса своего национального самосознания, мы никак не сможем подняться из того исторического «нокаута», в котором в настоящее время оказались. Никакие экономические или политические мероприятия здесь ничего не изменят, необходимо собраться в своем национальном духе, в его актуальном идейно-историческом выражении.

В некотором смысле мы должны просто «вспомнить себя», осознать свое право на формирование своей истории здесь и теперь – на своей русской земле, в начале XXI века. Это подразумевает свободу и ответственность… Свободу как независимость от каких бы то ни было внешних указаний, рекомендаций и моделей, иответственность как готовность взять управление своей историей в свои руки. Мы вновь должны заявить свое право на историю. Пора делать выводы, исходя из реалий сегодняшнего дня, а не из догадок, оценок, предположений и прозрений полувековой и столетней давности (пусть самых возвышенных и нелицеприятных). …Двадцать лет «реформ» на фоне патриотического топтания на месте, как ожидания некой особой исторической конъюнктуры, способной открыть наконец путь к национальному возрождению, – показали полную несостоятельность алгоритма ожидания. Так не бывает… История сама по себе не поднесет нам будущее на «блюдечке с золотой каемочкой». Только мы сами – реальные и непосредственные носители русской истории – должны взять на себя ответственность нового исторического акта. Исходя в первую очередь из тех реалий (политических, исторических, экономических, культурных), которые открываются во всей своей непосредственной (а не умозрительной) данности именно (и исключительно) нам, нашему поколению русских людей – живому субъекту национальной истории. Хватит боязливо оглядываться назад и ожидать «обыкновенное чудо»: что кто-то, где-то, как-то, …кроме нас самих, сделает этот выбор. Это исключительно наша задача и надо принять на себя всю полноту ответственности за новое историческое самоопределение. Пора делать сознательный выбор. Дальнейшее аморфное, безвольное, бессмысленное состояние общества и нации есть путь к смерти. Необходимо очнуться к новой жизни, к новой цели, к новому историческому действию!

Национальная самоорганизация подразумевает предельный реализм исторического действия, исключающее какое бы то ни было условное (идеальное) прожектерство. Только реальная и наличная историческая данность является исходной базой и материалом нового национального строительства. И только то направление действия, которое организует эту данность в органическое продолжение национальной истории – и будет истинным, каким бы неожиданным оно ни оказалось. Ибо история, в любом случае, есть новая история, и надо смелее глядеть в глаза будущему.

…В связи с неизбежным продолжением нынешнего идеологического кризиса следует особо оговорить вариант так называемой «оранжевой революции». Его политическая привлекательность, технологическая легкость, чуть ли не праздничность могут послужить большим соблазном для разного рода оппозиционных сил. Опасность такой революции не в том, что она может не получиться, а в том, что она не может получиться вообще, ибо, по существу, это не революция вовсе, а лишь шоу на революционную тему. При всей своей цветастой яркости – это пустоцвет. Всеобщее ликующее объединение («левых» и «правых», «коричневых» и «зеленых») здесь потому и возможно, что не требует никаких идеологических оговорок – это революция «понарошку», голый выброс политических эмоций в лицо надоевшей власти. В ней нет никакого идеологического содержания. Она есть чисто формальный сброс патриотического потенциала общества, пустая растрата энергии национального духа, приводящая его (в любом варианте развития) лишь в состояние еще большей беспомощности, уныния и упадка. Вместо проявления и укрепления в общественном сознании новой идеологической доминанты, способной вывести общество к какому-то новому историческому направлению, «оранжевая революция», наоборот, лишь окончательно перемалывает и перемешивает существующие идеологические альтернативы, превращая их в исторически неусваиваемую идеологическуюэклектику, что надолго, если не навсегда, хоронит надежду на какое бы то ни было самостоятельное и самобытное национально-государственное существование. Нация становится идеальным утилитарным материалом для использования в процессе глобализации. Поэтому только осознанно сформулированная идея (идеология) как направление, путь и цель может стать реальным основанием эффективного общественно-политического действия.

 


[i]Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. - М., 2003. С.286.

[ii]Севастьянов А.Н. Русская идея век XXI-й. - М., 2002. С.18.

[iii]Ильин И.А. Почему мы верим в Россию // Наши задачи. - М., 1992. С.90.

 

Комментариев пока нет