Парадокс Фулбрайта

Это был акт политического мужества, слухи о котором разошлись из Вашингтона чуть ли не по всему миру. К январю 1954 г. Постоянный подкомитет по расследованиям сенатора Джозефа Маккарти пустил под откос немало жизней и разрушил не одну карьеру, пытаясь разоблачить фантастический заговор внутри американского правительства и общества. В том месяце нужно было продлевать полномочия комитета. Когда поименно назывались сенаторы, от которых зависело продолжение деятельности этого печально известного органа, только один из них высказался против.

Это был молодой сенатор от штата Арканзас Джеймс Уильям Фулбрайт. «Я сознавал, что нет никакого предела его злобным инсинуациям», – говорил впоследствии Фулбрайт о Маккарти. «Когда слушания продолжились, до меня внезапно дошло, что этот человек сделает всё что угодно, чтобы обмануть вас и добиться своего». В течение года Фулбрайт смог убедить ещё 66 сенаторов присоединиться к нему и осудить Маккарти, чтобы положить конец его безумной демагогии. Весной 1957 г. Маккарти ушёл навсегда: он умер от гепатита, который усугублялся пьянством.

Однажды президент Гарри Трумэн назвал Фулбрайта «чересчур образованным оксфордским сукиным сыном», и сенатор в глубине души, наверно, понимал справедливость этих слов. Будучи стипендиатом Родса, поборником ООН, врагом маккартизма, председателем на слушаниях, которые помогли разоблачить ужасы войны во Вьетнаме, и основателем программы научного обмена, носящей его имя вот уже 75 лет, Фулбрайт вполне может претендовать на звание самого влиятельного и популярного американского интернационалиста XX века. С 1942 г., когда он впервые баллотировался на высокую должность в федеральных органах власти, до самой своей смерти в 1995 г., он имел репутацию политического работяги, блуждающего в разделённой Америке: спасателя, пытающегося вытянуть всё, что возможно, из страны, которая большую часть его карьеры была раздираема расовыми, классовыми и географическими противоречиями.

Идеи Фулбрайта сформировались во время партийной поляризации и неприкрытой демагогии, которой до появления в политике Дональда Трампа не было равных. Поэтому его жизнь – наглядный урок глобального мышления в век озлобления и всеобщего недоверия, но не совсем в том смысле, какой рисуется воображению. Фулбрайт был не только провидцем в сфере внешней политики, но и «расистом», как 26 лет тому назад выразился его биограф Рэндалл Вудс. Он был категорическим противником расовой интеграции государственных школ, которая стала обязательной после вердикта Верховного суда по делу «Браун против Совета по образованию» 1954 года. В 1960-е гг. он устраивал обструкцию или голосовал против эпохального и монументального билля о гражданских правах. Впоследствии сенатор утверждал, что его позиция была тактической, что он не смог бы избраться от своего родного штата Арканзас, если бы не защищал права штатов и не выступал за поэтапный подход к обеспечению равенства чернокожих американцев. Но для знавших его людей такая аргументация была не вполне убедительна. «С его точки зрения, чернокожие, с которыми он был знаком, не были равны белым и их нельзя было уравнять с ними законодательным способом», – писал Вудс.

Современные американцы отдалились от системы апартеида, которую защищал Фулбрайт, на расстояние всего одной жизни. В Соединённых Штатах был лишь один президент, повзрослевший в то время, когда полноценное расовое равенство стало частью общего права. Из ста нынешних сенаторов 81 родился в эпоху, когда людей могли арестовать за межрасовый брак. У американцев больше оружия на руках, они более терпимо относятся к внесудебным расправам, тюремному заключению по вердикту штата и смертной казни, чем граждане любой другой свободной страны. Стабильно большой сегмент населения считает широкие полномочия общества экзистенциальной угрозой, а демократические институты страны, по их мнению, ослабляют официальные лица, намеренные подорвать их. Если бы кто-то анализировал другую страну с аналогичной историей, то давно увидел бы ярко-красные мигалки, предупреждающие об угрозе, нависшей над демократией.

Во время нынешнего кризиса пример Фулбрайта во многом проясняет ситуацию. Он посвятил жизнь достижению взаимопонимания во всём мире, но не переносил эти идеалы на повседневную жизнь в своей отчизне. Однако это кажущееся противоречие в мировоззрении Фулбрайта является неизученной областью сознания многих американцев. Сочетание открытости за рубежом с фанатизмом у себя на родине было свойственно не только Фулбрайту. Его мнение совпадало с глубоким убеждением, царившим в государственной системе США, что интересы великой державы лучше всего обеспечиваются посредством разделения внутренней и внешней политики. Однако в век изощрённого авторитаризма иностранные конкуренты яснее и точнее представляют себе суть американского общества, чем в любой другой момент новейшей истории. Их понимание американизма зачастую отличается удивительной прозорливостью. Они подмечают классовое, расовое и региональное расслоение общества, и у них развилась беспрецедентная способность эксплуатировать это разделение.

Перекраивание американского интернационализма потребует устранения старой пропасти между убеждёнными глобалистами и американцами, озабоченными местными проблемами.

Это более сложная задача, чем руководить миром «силой нашего примера», как часто повторяет президент Джо Байден, особенно когда этот «пример» включает в себя организованную попытку свержения выборной демократии. Для противодействия своим нелиберальным националистам и фанатичным шовинистам американцам следует начать с трезвого самоанализа, который, по мнению Фулбрайта, критически важен, чтобы разумно и рационально жить в современном мире. Прозорливость и в то же время близорукость Фулбрайта во многом характеризуют подъём его страны в XX веке. С вводом новых ограничений доступа к голосованию и увеличением числа кандидатов, готовящихся к выборам под лозунгом «Америка превыше всего», главный вопрос его жизни остаётся крайне актуальным и сегодня: какую цену платит расово организованное государство за свою глобальную роль?

 

Человек мира

 

Фулбрайт был представителем определённого подвида интернационалистов середины XX столетия: белый мужчина, патриций если не по происхождению, то по стилю поведения; воспитанный в идеалах превосходства англосаксонской цивилизации и обязательствах аристократии перед обществом. Он вырос на северо-западе штата Арканзас и относился к социальной верхушке южного высокогорья – преимущественно белого и в то же время провинциального.

Его мать Роберта была местной предпринимательницей с обширными связями и даром убеждения. Она реализовала свои амбиции в том числе и с помощью Билла, как его тогда называли, которому она помогла стать стипендиатом Родса, преподавателем в колледже и президентом Университета штата Арканзас – и всё это до его тридцатипятилетия.

Политическая карьера Фулбрайта началась с избрания в Палату представителей Конгресса, затем он баллотировался в Сенат. Он начал работать в Сенате при президенте Франклине Рузвельте, а закончил при президенте Джеральде Форде, и ему по-прежнему принадлежит рекорд самого длительного председательства в Комитете по внешним связям Сената. Сразу после Второй мировой войны с помощью проведённого через Конгресс закона он учредил стипендии, благодаря чему его имя стало известно почти каждой домохозяйке – ещё до того, как люди стали понимать причину его небывалой популярности.

Первоначально финансирование программы Фулбрайта обеспечивалось с помощью хитроумного решения и закулисного интернационализма: продажи активов военного времени, оставленных Соединёнными Штатами в других странах, которые было трудно вернуть на родину и которые не представляли большой ценности в пересчёте на доллары. Полученные средства шли на оплату обучения и научных исследований американцев за рубежом. В конце концов, эта инициатива превратилась в крупнейшую программу выплаты стипендий, которую поддерживали Вашингтон и правительства стран-партнёров. В 1950-е гг. из-за этой самой программы Фулбрайт оказался под прицелом Маккарти. По мнению Маккарти, стипендиаты ненавидят Америку и продвигают идеи коммунизма. Для Фулбрайта это была полнейшая чушь. «Можно сложить ряд нулей, но при этом не получить единицу», – сказал он Маккарти на одном из слушаний.

В течение следующих двух десятилетий Фулбрайт оставался руководителем некоторых из самых важных гражданских движений эпохи. Когда война во Вьетнаме превратилась во внешнеполитическую трясину, вызвав кризис в стране, Фулбрайт организовал ряд слушаний в Сенате, в ходе которых исследовались истоки войны, её цена в смысле жизней американцев и престижа Америки, а также пути к её прекращению. Слушания, которые транслировались по телевидению, длились с 1966 по 1971 гг. с некоторыми перерывами. Таким образом, дебаты вокруг этого конфликта перенеслись из Конгресса в гостиные американских семей. При администрациях Линдона Джонсона и Ричарда Никсона к ответу были призваны люди, принимавшие ответственные решения в сфере внешней политики и обороны страны.

Дипломат и стратег Джордж Кеннан утверждал, что многие так называемые коммунисты, например, лидер Северного Вьетнама Хо Ши Мин, фактически являются националистами. Кеннан рекомендовал «решительно и мужественно пресекать нездоровые мнения», иными словами – выступал за прекращение войны.

Задолго до того, как стать сенатором, 27-летний Джон Керри, одетый в полевую форму с орденскими планками и представляющий организацию «Ветераны Вьетнама против войны», задал самый интригующий вопрос века: «Мы просим американцев подумать над этим, потому что как можно требовать от человека идти на смерть? Как можно просить человека умереть за ошибку?»[1].

Государственный секретарь Дин Раск защищал политику администрации Джонсона, но был прерван скептической тирадой Фулбрайта с его неторопливой манерой речи, который вёл себя, как юрист с Юга, выводящий на чистую воду изворотливого свидетеля.

Если в какой-то момент Белый дом потерял среднюю Америку, то начало этому процессу положили слушания Фулбрайта. С самого начала президент Джонсон был настолько обеспокоен их влиянием, что принудил одну телевизионную сеть запустить в эфир многочисленные повторы сериала “I Love Lucy” («Я люблю Люси») вместо обзора слушаний в прямом эфире.

Только в первый месяц слушаний рейтинг одобрения президента по вопросу войны опустился с 63 до 49 процентов. Роль Фулбрайта была тем более весомой, поскольку он в своё время поддержал Тонкинскую резолюцию 1964 г., которая облегчила широкомасштабное наступление Соединённых Штатов на Северный Вьетнам. Однако к моменту инаугурации Никсона в 1969 г. Фулбрайт пережил совершенно неожиданную для себя трансформацию, став антивоенным активистом. Представители контркультуры выходили на улицы, а Фулбрайт ссылался на конституционное требование о том, что Сенат должен призывать президентскую администрацию к ответу, даже когда обе палаты контролируются одной и той же партией. Это было беспримерной реализацией видения отцов-основателей.

В эти моменты политическая философия Фулбрайта была на виду у всех благодаря телекамерам. Учась в Оксфорде в 1920-е гг., он придерживался абстрактной веры в прогресс человечества, ожидая сотрудничества между странами, хотя испытывал определённый пессимизм относительно способности людей всё правильно обустроить. Как законодатель, он, казалось бы, нередко становился проводником взглядов консервативного государственного деятеля Британии Эдмунда Бёрка. Бёрк полагал, что парламенты добиваются наилучших результатов, когда в них собраны лучшие представители нации: образованные люди, профессионалы своего дела, интересующиеся жизнью в разных странах мира. Их роль не только в том, чтобы издавать законы, но и информировать избирателей: «учить народ тому, что ему неведомо», как выразился английский конституционалист XIX века Вальтер Беджгот.

Мир был многообразен, что требовало терпимости к разным мнениям и культурам, а также исправно функционирующих международных организаций, которые укрепляли бы взаимозависимость стран. Фулбрайт выступал за взаимодействие с Советским Союзом в годы холодной войны, а когда коммунистическая система зашаталась в конце его жизни, по-прежнему рекомендовал проявлять сдержанность и протягивать Советам руку дружбы вместо исполнения победного танца. Он верил, что изменения должны происходить эволюционным путём. И для противников страны, и для американских избирателей не будет благом, если законодатель станет подталкивать людей на ту территорию, где они пока не готовы разбить лагерь и жить. Правительство на родине и за рубежом лучше работает, когда практикует прагматизм и следует закону, считал он. Хотя некоторые из этих идей сегодня характеризуются как вильсонианские, многие из них – плюрализм, терпимость, власть закона во главе угла – воплощались среди белых оппонентов равенства рас. Именно здесь мировоззрение Фулбрайта пересекалось с мировоззрением других сторонников расовой сегрегации – таких, как сам президент Вудро Вильсон. В 1956 г. Фулбрайт вместе с сотней других членов Конгресса подписал Декларацию конституционных принципов, известную также как Южный манифест. Этот документ кодифицировал сопротивление южан расовой интеграции в качестве вопроса прав государства. В нём осуждались внешние «агитаторы и смутьяны» и содержалось обещание использовать «все законные средства» для противодействия федеральному закону.

Документ мог бы быть ещё более экстремальным, если бы Фулбрайт не поработал за кулисами для его смягчения. Одной из вставок, на которых он мог настаивать, было слово «законные». И всё же некоторые демократы-южане, в частности Альберт Гор – старший и Джонсон, тогдашний лидер большинства в Сенате, решили не подписывать манифест. В конце 1950-х и в первой половине 1960-х гг., когда билль о правах граждан был внесён в Сенат, Фулбрайт придерживался своей линии. «Негры моего штата голосуют свободно и без принуждения», – провозгласил он во время одной из обструкций. Он утверждал, что защита южных прерогатив – это одно из конституционных ограничений.

Изменение посредством федерального мандата нарушало уникальные условия, которые Юг унаследовал от эпохи рабства, включая тот факт, что белое большинство жило вместе с меньшинствами афроамериканцев. Когда Фулбрайт вспоминал те моменты, даже в 1980-е гг., он ссылался на ограничения, которые на него накладывали наказы избирателей. Он считал, что им нужно время, чтобы смириться с идеей равенства. Однако избиратели, попадавшие в его поле зрения, были преимущественно белыми. Афроамериканские общины, жившие в дельте Миссисипи штата Арканзас, интересы которых он также представлял, оставались для него по большей части невидимыми. Проблема заключалась в том, что они не участвовали в голосовании, заявил Фулбрайт. Хотя это утверждение было верным, ему была хорошо известна причина такого положения дел. Всё время его пребывания на Капитолийском холме гигантская южная система лишения прав, принуждения и террора оставалась твёрдой и незыблемой.

Обычно американцы характеризуют движение за гражданские права как борьбу поработителей с эмансипаторами, что, конечно же, соответствует действительности. Но взгляды Фулбрайта разделяли многие белые лидеры той эпохи, особенно если они интересовались мировой политикой. Порочность этой позиции заключалась в её банальности.

Когда все мысли заняты великими вопросами войны и мира, полагали они, вопрос полноценного гражданства для чернокожих американцев не так уж и важен.

 

Жизнь на Юге

 

Противоречия в мировоззрении Фулбрайта озадачивают, только если смотреть на них с конкретной точки зрения. Внешняя политика США часто излагается с позиции политиков из Новой Англии – «города на холме», описанного пуританином из колонии Массачусетского залива Джоном Уинтропом, мужами из Гарварда и Йеля, спланировавшими институты мирового порядка, которые управляли страной в годы холодной войны и так далее – однако рождалась эта политика на Юге.

Особенности рабовладельческого региона стояли во главе угла при формировании внешних связей США, а затем и экспансии на запад, как доказали Свен Бекерт, Мэтью Карп, Хизер Кокс Ричардсон и другие историки. Богатство, полученное от продажи хлопка, табака и прочих сельскохозяйственных товаров – плод принудительного труда почти четырёх миллионов женщин и мужчин на плантациях, простиравшихся от Чесапикского до Мексиканского заливов, – усилило приверженность принципам свободной торговли. Национальные лидеры из южных штатов защищали рабство не только как внутриполитический институт, но и как основу для создания альянсов и мирового порядка.

Внешнеполитическое мышление в США до Гражданской войны отличалось своеобразным джефферсонианством Юга. Речь идёт не о Томасе Джефферсоне, а о сенаторе Джефферсоне Дэвисе – будущем президенте конфедератов. «Среди наших соседей в Центральной и Южной Америке мы видим смешение белой расы с индейцами и африканцами, – заявил Дэвис в 1858 году. – У них имеются разновидности свободного правительства, потому что они скопировали это у нас. Однако они не достигли всех выгод и преимуществ данного политического устройства, потому что высокий стандарт цивилизации недоступен их расе». Для Дэвиса и других белых южан призвание Соединённых Штатов заключалось не в распространении всеобщей свободы и республиканских идеалов, а в наглядной демонстрации превосходства политэкономии, основанной на якобы естественном ранжировании рас.

После окончания Реконструкции Юга[2] влияние голосов и идей южан возросло как на местах, так и в общенациональном масштабе. Юг не столько проиграл в Гражданской войне, сколько использовал её для распространения новых теорий и методов сегрегации за пределами своего региона. Внутри страны «система Джима Кроу»[3] закрепила правовую, экономическую и политическую власть белых, равно как и жестокие карательные акции против коренных американцев, проводимые регулярными частями армии на равнинах Запада. Регионы, не имевшие никаких связей со старой Конфедерацией, от Индианы до Калифорнии, поспешили создать свои версии апартеида, включая запрет на межрасовые браки и ограничения выборных прав.

На международной арене интервенции США на Гавайях, Филиппинах, Кубе и Гаити объяснялись понятиями, которые многие южане до Гражданской войны считали своими добродетелями: мужественность, превосходство белой расы и вера в собственные благородные намерения, даже когда другие люди воспринимали их действия как террор. Карта мира представлялась белым стратегам демонстрацией естественного родства народов – европейцев и их потомков, африканцев и их потомков. Иностранцы казались знакомыми и родными, а свои граждане – чуждыми элементами. Политика была искусством управления нежелательным побочным эффектом рабства, иммиграции и империализма, а именно: смешения рас. Базовый принцип политики оставался одним и тем же внутри США и за их пределами: «Жестокая борьба за существование… между высшими расами и упрямыми аборигенами», – писал в учебнике под названием «Мировая политика в конце XIX века» (вышел в 1900 г.) политолог и дипломат из Висконсина Пол Рейнш.

Эта логика всё ещё была в силе в годы Второй мировой войны, позволив Соединённым Штатам интернировать американцев японского происхождения и став причиной разных представлений о вооружённых конфликтах в Европе и Тихоокеанском бассейне. «В Европе мы чувствовали, что наши враги, пусть даже страшные и смертельно опасные, всё же были людьми, – писал военный корреспондент Эрни Пайл с Тихоокеанского театра военных действий. – Но здесь я вскоре понял, что на японцев смотрят как на нелюдей и нечто отталкивающее – примерно так некоторые люди относятся к тараканам или мышам». Механизмы, поддерживавшие и распространявшие эти представления, писал исследователь и лидер движения за гражданские права Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа в «Американском социологическом журнале» в 1944 г., были частью структуры внешней политики: «Сила южан – в подавлении голосов негров и бедных белых; это даёт гнилому округу Миссисипи в четыре раза больше политической власти и влияния по сравнению со штатом Массачусетс, позволяя Югу формировать комитеты Конгресса и доминировать в нём через власть старшинства».

Однако согласие между внутренним порядком и внешней политикой оказалось трудно поддерживать. В 1950-е гг. растущее сопротивление расовой дискриминации в судах и через мужественные действия чернокожих американцев начало постепенно ослаблять систему, которую белые южане успешно национализировали после 1870-х годов. Новый глобальный конкурент – Советский Союз – прилагал усилия, чтобы разоблачать лицемерие американцев, заявлявших о свободе и демократии. Сегодня есть соблазн расценивать советский подход как второстепенный элемент манёвров времён холодной войны. Но в те годы американским дипломатам, аналитикам разведслужб и другим экспертам было не до шуток, поскольку они понимали, насколько уязвимой делает Америку расизм. «Расовая дискриминация обеспечивает зерном мельницы коммунистической пропаганды, – сообщал Верховному суду Департамент юстиции США в экспертном заключении по делу “Браун против Совета по образованию”, – и вызывает сомнения даже у дружественным нам стран относительно нашей приверженности принципам демократии и вере в них».

Коммунистам было в чём нас упрекнуть, и для Америки это неудобная правда. «Неужели вы не можете сказать африканцам, чтобы они не ездили по трассе 40?» – спросил однажды своего помощника президент Джон Кеннеди после того, как ресторан в штате Мэриленд спровоцировал международный инцидент, отказавшись обслуживать представителя Чада в ООН.

Белым политикам и интеллектуалам легче было согласиться с тем, что внутриполитический и внешнеполитический мир никак не соприкасаются, а потому требуют разной этической логики и аналитических моделей. «И внутренняя, и мировая политика – это борьба за власть», – писал Ганс Моргентау в книге «Политические отношения между нациями»[4], впервые опубликованной в 1948 году. И всё же «в каждой из этих сфер превалируют разные моральные, политические и социальные условия».

Государства были автономными, неморальными единицами в системе международных отношений: каждое из них преследовало свои цели под названием «национальные интересы». Большая стратегия была методом, с помощью которого государство реализовывало свои устремления с учётом имеющихся ресурсов, а также действий союзников и противников. Избирательное прочтение Фукидида и Макиавелли позволяет считать, что на протяжении нескольких тысячелетий это был нормальный способ осмысления мировой политики. Со временем, даже когда исследователи начали открывать «чёрный ящик» государства, стало очевидно, что движущие силы поведения были глубоко личностными или структурированными – например, институциональное соперничество, военно-промышленный комплекс и группы по интересам, влиявшие на проводимую политику. Исследователи были склонны игнорировать то, на чём Дюбуа и другие настаивали на протяжении столетия: связь между теми, кто диктовал домашнюю повестку дня, и целями правительства за рубежом.

В итоге самые насущные вопросы внутриполитической повестки выведены за пределы сферы ответственности глобалистов. В то время, когда американская и мировая политика были переплетены как никогда раньше (поскольку контур обратной связи простирался от Махатмы Ганди до Мартина Лютера Кинга – младшего, а затем вёл к антиколониальной борьбе за права человека во всём мире), отрицание этих взаимосвязей было важно для формирования цельной концепции национальных интересов. В конце концов, коллектив будет стабилен лишь до тех пор, пока он находится под контролем. Таким образом, по сути, любому белому политику и эксперту в области международных отношений той эпохи удавалось оттеснять на второй план проблемы расизма, лишения прав некоторых групп людей и колониализма, как доказывают исследователи Келебоджайл Звогбо и Мередит Локен в своей критической статье[5]. С 1945-го по 1993 гг., отмечают они в прошлогоднем журнале Foreign Policy, слово «раса» лишь однажды появилось в заголовках статей пяти ведущих журналов о международных отношениях. С помощью ловких манипуляций исследователи просто перестали признавать связь между внутриполитическим влиянием и мировыми устремлениями, хотя она была очевидна, пусть и в версии белых шовинистов, подобных Дэвису, и это происходило именно тогда, когда такая связь была наиболее важна – в период беспрецедентного усиления Америки. Несмотря на все разногласия, политические фигуры из американского истеблишмента, от которых зависело влияние Соединённых Штатов в послевоенный период, разделяли понимание мировой арены как безопасного пространства, отделённого от внутриполитических забот и волнений, где им нужно договариваться с такими же, как они сами (конечно, пол зарубежных политиков тоже имел значение). Таким образом, Фулбрайт был типичным представителем целой когорты крупных внешнеполитических деятелей той эпохи – таких, как Кеннан, Моргентау, Дин Ачесон, Джон Фостер, Аллен Даллес и Генри Киссинджер. Их биографии когда-то были стандартным способом написания истории внешних связей США. Подобно им, он отвергал изоляционистские взгляды авиатора и главной знаменитости Америки Чарльза Линдберга, оголтелый антикоммунизм Маккарти и фобию смешанных браков, которой страдал политик из Алабамы Джордж Уоллес. Каждый из них был по-своему изгоем и неумеренным ревнителем собственных предвзятых мнений, что ещё хуже для самозваного патриция.

Напротив, что на самом деле было нужно для большой государственной политики – так это трезвая проницательность. «Здоровое понимание ценностей, способность отличать нечто, имеющее второстепенное значение от принципиально важных вопросов, – писал Фулбрайт на страницах Foreign Affairs в 1979 г., – это незаменимая черта высококвалифицированного законодателя». Его пример в фундаментальном вопросе воодушевил ООН. А подушный налог на голосование, с помощью которого чернокожих граждан удерживали от участия в выборах, как ему хорошо было известно, Фулбрайт считал второстепенным вопросом. «Какие бы убедительные аргументы ни выдвигали мои коллеги или национальная пресса насчёт порочности налога на голосование, мне не кажется это вопросом принципиальной важности», – писал он.

Такое игнорирование избирательных прав сегодня шокировало бы большинство читателей, но во времена Фулбрайта это было и показательно, и общепринято. Оно олицетворяло собой привычку избегать острых углов при формулировке национальных интересов: для кого, с какой целью, в чьих конкретно интересах? Однажды Фулбрайт изобрёл фразу, с помощью которой описал, что значит – замалчивать подобные вопросы. Эта фраза появилась на обложке одной из его книг, хотя ему никогда не приходило в голову применить этот анализ к самому себе. Книга называлась «Высокомерие власти»[6].

Новое поколение историков и политологов сегодня всерьёз воспринимает проблемы американской демократии, анализируя их в надлежащем сравнительном ключе. Они пересматривают место расизма и антирасизма в истории США и воскрешают мыслителей – от Дюбуа до пионера гражданских прав Паули Мюррей, – которые проводили чёткие параллели между национальной и внешней политикой. Этот процесс сопровождается широким и необходимым переосмыслением расовых иерархий в учебных программах колледжей, списках издателей, сценариях фильмов, выставках живописи, симфонических репертуарах и в других областях. То, что студенты американских колледжей по-прежнему могут изучать дипломатию без Ральфа Банча[7], антропологию без Зоры Ниэл Хёрстон[8], а историю без Картера Годвина Вудсона[9], говорит о том, сколько ещё нужно работать над десегрегацией сознания. Заново открыть для себя таких ярких чернокожих мыслителей – это не вопрос политкорректности или пробуждения (кто из мыслящих людей употребляет эти термины?) и даже не вопрос справедливости, хотя это может повести исследователя в правильном направлении.

По сути, это вопрос о том, как не быть тупоголовыми идиотами. На этом новом фундаменте можно строить новый американский интернационализм.

Начать нужно с причудливого переплетения двух миров в стране, основанной на рабстве и идеалах эпохи Просвещения. В одной и той же голове могут ужиться воспоминания о 1619 г., когда первые африканцы были насильственно перевезены в Колонии, и 1776 г., когда принята Декларация независимости. Переосмысление истории также повлечёт за собой отказ от остатков исключительности, которые всё ещё разделяют исследователей и журналистов в США и их коллег в других странах, которые определяют, что важно знать учащимся и исследовательским центрам. Либералы и консерваторы склонны преуменьшать тот вред, который американцы причинили за рубежом, в то же время доказывая, что неприглядные вещи, происходившие дома – американская тюремная система, неравный доступ к услугам здравоохранения, создание искусственных препон для голосования, – не имеют большого значения для понимания мировой политики. От этой вредной привычки можно избавиться. 

Соединённые Штаты должны быть лабораторией для исследования вопросов, которые нередко связаны с судьбами дальнего зарубежья. Глобальное развитие имеет значение и в дельте Миссисипи, и в гористой местности Аппалачи, и в индейской резервации «Стэндинг-Рок». Американский авторитаризм – от «Джима Кроу» до Трампа – несёт в себе видовые характеристики, свойственные насильственным системам и личным диктатурам в других регионах мира.

У коррупции одни и те же источники всюду: она подпитывается многонациональными сетями. Популизм, этнический национализм, радикализация, политика нигилизма и отчаяние – у всех этих проявлений имеются американские версии, которые, благодаря интернету и социальным сетям, намного теснее связаны теперь со своими эквивалентами в других странах. В США есть развитая индустрия экспорта несвободы – от беспощадных консультантов по предвыборным кампаниям до частных военных компаний, оплачиваемые экспертные услуги которых будут и дальше формировать политические итоги и общественную безопасность в разных сообществах всего мира. Чтобы осознать, что происходящее за рубежом имеет аналоги у нас в стране, для начала нужно признать эти реалии. Это первый шаг, который легко наметить, но не так просто сделать. Он обобщён во фразе, которую однажды произнёс Фулбрайт, цитируя послание президента Авраама Линкольна Конгрессу 1862 года. «Мы должны отпустить себя на волю, – писал Линкольн, – и тогда мы спасём свою страну».

 

Два Фулбрайта

 

Жизнь Фулбрайта была неоднозначной, как и у большинства людей. Он соглашался с ужасными вещами и одновременно лидировал в тех областях, которые требовали политического и нравственного мужества. Его промахи были неудачами страны, и особенно его региона, а его достижения – исключительно его личными свершениями. Он был смелым и слабым, убедительным и невыносимым, прозорливым и близоруким – футурист в рабстве у прошлого. Если бы Соединённые Штаты последовали тем путём во внутренней политике, который он поддерживал в 1950-х и 1960-х гг., они бы совершили массовый акт несправедливости и предали свои идеалы. Но если бы они взяли на вооружение ту внешнюю политику, которую он отстаивал в 1960-е и 1970-е гг., та эпоха, вероятно, унесла бы меньше жизней.

В 1982 г. альма-матер Фулбрайта (и моя тоже) – Университет штата Арканзас – провёл церемонию переименования Колледжа искусств и наук в честь Фулбрайта. На церемонии выступил экономист Джон Кеннет Гэлбрейт. Сам бывший сенатор излучал сияние со сцены, где стоял. Спустя почти четыре десятилетия, в августе 2020 г., университет создал специальный комитет, который должен дать рекомендации относительно будущего названия колледжа и установки памятника Фулбрайту на его территории. К этому времени имя Вудро Вильсона уже удалили из названия факультета государственной и мировой политики Принстонского университета. По всей стране демонтированы памятники сепаратистам и сторонникам расовой сегрегации. Конгресс вскоре примет закон, по которому фамилии полководцев-конфедератов должны быть удалены из названий военных баз. В апреле этого года комитет рекомендовал убрать имя Фулбрайта и памятник ему.

Переоценка Фулбрайта – часть более широкой трансформации представлений американцев о себе в прошлом.

Памятники, как и нации, находятся во владениях истории. Как меняются общества, так меняются и те вещи, которые они возводят для наставления детей в предпочтительном способе изложения и видения истории. Дань, которую отдают умершим героям, имеет не больше смысла, чем то, что живые делают с их памятью. Как может подтвердить любой, кто приезжает в столицу США Вашингтон, памятник жертвам коммунизма, торжественно открытый президентом Джорджем Бушем – младшим в 2007 г., ныне превратился в место сбора бомжей из расположенного неподалеку приюта для бездомных и стал памятником жертвам капитализма, и в этом есть горькая ирония. Польза памятников зависит от того, способствуют ли они человеческим достижениям здесь и сейчас либо мешают им. Если верно последнее, то лучше от них избавиться. Духам умерших в любом случае всё равно.

Может наступить такое время, когда общество решит, что зданиям не стоит присваивать человеческие имена или что память об известных людях не нужно увековечивать с помощью монументов. Пока эти времена не настали, существует множество способов вспоминать о людях, опередивших своё время. Один из них – новаторский опыт стать одним из фулбрайтеров. С 1946 г. свыше 400 тысяч человек (включая меня) из более чем 160 стран смогли извлечь немалую пользу из программ Фулбрайта; в настоящее время к ним ежегодно присоединяется около трёх тысяч американских студентов, учителей и исследователей. Среди стипендиатов – 39 глав государств и правительств, 60 – лауреатов Нобелевской премии и 88 – обладателей премии Пулицера. Титул Фулбрайта остаётся показателем выдающихся интеллектуальных достижений. «Не ты ли та женщина, которой недавно дали “фулбрайта”?» – спрашивает музыкант Пол Саймон в своём мультиплатиновом альбоме “Graceland” («Земля благодати»). Трудно представить себе более прибыльную инвестицию в построение миролюбивого мира, склонного видеть Соединённые Штаты силой добра. Это наследие – замечательный памятник не человеку, а идее, несовершенно воплощавшейся в одной отдельно взятой жизни и постоянно предававшейся исповедовавшей её страной.

Биография Фулбрайта ясно показывает, что лучшее из созданного Америкой в прошлом столетии было неотделимо от худшего. Это сложная, сложившаяся реалия, свидетельствующая о том, как американцы подходят ко всему – от образования в сфере международных отношений до фактического проведения внешней политики. А самый ценный вклад Фулбрайта для нескольких поколений жителей Африки, Азии, Европы и двух Америк – то, что США могут сегодня вернуть домой: удивительная, освобождающая идея, что долг правительств – помогать людям освободиться от страха быть непохожими на других.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs № 4 за 2021 год. © Council on foreign relations, Inc.

 

Источник: https://globalaffairs.ru/articles/paradoks-fulbrajta/

Добавить комментарий

CAPTCHA на основе изображений