Есть мнение

Конфликт цивилизаций: неолиберализм и ислам

29 октября 2016

В свете недавних событий в Ираке, свидетельствующих об усилении исламистского движения на Ближнем Востоке, и реакции США  (решение Б. Обамы об отправке  в Ирак еще нескольких сотен американских военных), вновь становится актуальной дискуссия вокруг вопроса о столкновении цивилизаций.

Основные идеи теории столкновения цивилизаций Сэмюэль Хантингтон сформулировал в 1990-е годы, в эпоху победоносного шествия западного либерализма и глобализма после распада СССР. Именно в это время Фрэнсис Фукуяма выдвигает чисто идеологический тезис о «конце истории» в смысле мировой победы либеральной демократии в состязании с альтернативными идеологиями и моделями устройства власти, прежде всего с коммунизмом Советского Союза. Но Хантингтон, формулируя свою теорию, был не столь оптимистичен в отношении судьбы западного мира. Возводя основу своей теории, он оттолкнулся от утверждения, что в современном мире идеологическое противостояние утратило свою актуальность, но не по причине безоговорочного триумфа либеральной модели, а вследствие идеологической усталости или утраты веры в какую-либо политическую идеологию.

Он предсказал постепенный упадок Запада в ближайшем будущем, о чем предупреждал еще основатель европейской теории локальных цивилизаций в первой четверти XX веке Освальд Шпенглер. Несмотря на то, что западная цивилизация еще долго будет сохранять свои доминирующие позиции (возможно, в течение всего XXI в.), в будущем ей придется лишиться безусловного лидерства, существуя в условиях полицивилизационного (или многополярного) мира. С экономическим подъемом Азии (прежде всего, Китай и Индия) и ростом цивилизаций других регионов, традиционно относившихся к «третьему миру», ценности Запада, глобально доминирующие с эпохи колониализма, будут заменяться самобытными ценностями Востока и укреплением местных культур. Этот процесс Хантингтон обозначает как индигенизацию – тенденцию, противоположную глобализации.

Центральный тезис ученого гласит – в политических взаимоотношениях народов в XXI в. все большую роль будут играть культурные различия, пролегающие между культурными общностями высшего порядка – цивилизациями. Попытаемся разобраться, что имеет в виду под этим автор.

Хантингтон определяет современную культуру Запада традиционным ярлыком «западно-христианской цивилизации». Он утверждает, что модель конфликта между Западом и мусульманской цивилизацией помимо экономических, демографических, политических и технологических факторов коренится в природе двух религий, которые легли в основу цивилизаций. Западное христианство и ислам имеют много общего, что создает конкуренцию между их одинаковыми притязаниями: «Обе являются универсалистскими, и каждая провозглашает себя единственно верной. Обе – миссионерские и основаны на убеждении, что их последователи обязаны обращать неверующих в единственно истинную веру. С самого зарождения ислам расширял свое влияние путем завоеваний, христианство, когда для того имелись возможности, поступало также. Концепции “джихада” и “крестового похода” не только сходны между собой, но и отличают эти две религии от прочих основных мировых религий» (Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. – М.: АСТ, 2003. – С. 330).

По сути Хантингтон оценивает и христианство, и ислам как религиозно-идеологические системы, задающие экспансионистский характер развитию собственных цивилизаций.

Сразу отметим, что в данном пункте заключается «ахиллесова пята» теории столкновения цивилизаций. Все ее ошибки и недостатки восходят к ранее процитированному тезису, упрощающему историческую и социокультурную действительность. Этот тезис демонстрирует отсутствие историчности в понимании взаимоотношений между цивилизациями. Он заслуживает как минимум двух принципиальных замечаний.

Во-первых, говоря о христианстве и определяя его универсалистский и экспансионистский характер, Хантингтон не дифференцирует различные христианские конфессии и не учитывает своеобразность исторического пути и внутренней социальной динамики западного и восточного христианства. Тяготение к активному и даже агрессивному прозелитизму (в отношении других народов и цивилизаций) вкупе с экспансионизмом, частично легитимированным миссией распространения христианской веры, свойственно западно-христианской цивилизации, но не христианству в целом. Те же крестовые походы, которые ученый сравнивает с ведением джихада арабо-мусульманским государством, были проектом папского престола и союза западноевропейских держав.

Во-вторых, исторический и культурный контекст взаимоотношений между мусульманскими и христианскими народами в Средние века и в наше время совершенно различны.

Сегодня так называемая западно-христианская цивилизация, пережившая принципиальный пересмотр собственных социокультурных основ в эпоху модерна (XVII – первая половина XX вв.), в большей степени заслуживает эпитета «либерально-демократической цивилизации». Секулярные ценности, ведущие свое происхождение от идеологии либерализма эпохи модерна, занимают центральное положение в государственной и общественной жизни западных народов. Ценностное ядро культуры Запада испытывает процесс изменения в сторону двух тенденций, представленных соответственно североамериканской культурой и современной Европой.

Первая тенденция заключается в трансформации либеральных ценностей в универсалистский неолиберальный проект, сменивший бывший европоцентризм на американоцентризм. Если интеллектуальная элита Европы охвачена критической рефлексией над основами бытия собственных культур, разрушающей классические установки модернистского мировосприятия, Северная Америка в большей степени продолжает традиции просвещенчества и цивилизаторской миссии Запада в условиях однополярного мира. Гегемония США как единственной сверхдержавы поддерживается в идеологическом плане модернистским проектом неолиберализма, диктующим стандарты глобализации в современном мире.

Современная западная культура испытывает также значительную постмодернистскую тенденцию, ведущую к закладыванию новых духовных основ западной цивилизации. Предшествующая эпоха модерна, выражаясь языком Фридриха Ницше, манифестировала повсеместное распространение декаданса и разных форм «неполного нигилизма», реставрирующих традиционную метафизику и понятие Абсолютного в виде просвещенческих ценностей (вера в бесконечные возможности разума, науки, социальный прогресс) и материалистических идеологий различного рода социального утопизма (коммунизм, фашизм и т.д.). Радикальный скепсис в отношении метанарративов, характерный для философии постмодерна (Ж.‑Ф. Лиотар), – признак полного нигилизма, наступающего после разного рода вариантов неполного нигилизма, устанавливавших глобальные сверхцели для человечества. Метанарратив всегда связан с представлением об Абсолютном, человек постмодерна отказывается как от первого, так и от второго. Признание равноправия всех возможных форм познания при отчетливо выраженном скептицизме в отношении объективной истины, ценностный релятивизм, ирония и игровое отношение к действительности, – все эти характерные черты все еще становящейся культуры постмодерна свидетельствуют о подмене онтологии семиологией (Панарин А.С. Искушение глобализмом. – М.: Изд-во ЭКСМО-Прессектронной о интернет-. – м идеале мученической смерти, ым эерого происходит возрождение , 2002. – С. 207). Действительность все более становится виртуальной, лишь вариацией разных текстов-интерпретаций, за которыми скрывается лишь «воля к власти» различных субъектов, на что недвусмысленно намекают теоретики постструктурализма, ведущего философского течения постмодерна. Такое миропонимание, не нуждающееся «в крайних догматах веры» и допускающее «добрую долю случайности, бессмысленности» (Ницше Ф. Воля к власти. – М.: Изд-во Эксмо; Харьков: Изд-во Фолио, 2003. – С. 428), вполне соответствует ницшевскому («сильному») человеку полного нигилизма, расквитавшемуся со всяким метафизическим знанием и любыми «высшими» ценностями.

Философская позиция, провозглашающая равнозначность всех ценностей, скрывает в себе завуалированный нигилистический отказ от всех ценностей как традиционной (христианской) культуры, так и периода неполного нигилизма, имевших определенную корреляцию друг с другом имеющих определнную уры, так и периода неполного нигилизма, частино ующий эпохе современности. ля . Самым главным «объективным» признаком нигилистичности (антитрадиционности) современной западной цивилизации, по нашему мнению, выступает следующий неоспоримый факт: универсум все менее воспринимается как порядок и все более как хаос.

Таким образом, первого участника в столкновении цивилизаций было бы неверно обозначить лишь в качестве «западно-христианской цивилизации». Последняя представляет собой христианскую по своим истокам цивилизацию, прошедшую долгий период декаданса и нигилизма и находящуюся на пороге «полного нигилизма» (Ф. Ницше) – наиболее глубокого, чем когда бы то ни было, размытия собственных традиционных ценностей.

Пережив западный колониализм и постколониальную эпоху с ее активным подражательством Западу, процессом модернизации и секуляризации традиционных обществ, мусульманская цивилизация находится на стадии возрождения, что проявляется в возврате к традиционности и реисламизации общества и государства (с конца 1970-х – начала 1980‑х, периода так называемого исламского бума). Исламская культура, включающая в себя совокупность культур разнообразных народов, исповедующих ислам, испытав на себе частичную модернизацию, продемонстрировала, тем не менее, глубокую консервативность и слабую подверженность внешнему воздействию. После встречи с Западом в исламе была проведена секуляризация, но частично, на нормативном, а не структурном уровне (Тиби Б. Является ли ислам политической религией? // Неприкосновенный запас. – 2002. – № 6. – С. 46).

Столкновение между современными цивилизациями Запада и мусульманского Востока действительно есть столкновение двух двух универсалистских моделей, как считает Хантингтон, но только это противостояние пролегает не между христианством и исламом, а идеологией западного неолиберализма и современным возрождающимся исламом. Американский ученый сирийского происхождения Бассам Тиби близок этой мысли. Повторяя тезис Хантигтона об универсалистских притязаниях двух цивилизаций («…Ислам и Запад являются единственными мировыми цивилизациями, которые культивируют в своих мировоззрениях универсальные притязания и в этом пункте сталкиваются друг с другом»), он указывает на то, что конфликт между ними принимает характер столкновения между светским (секулярный Запад) и религиозным (мусульманский Восток) мировоззрениями (Указ. соч. – С. 44-45).

Ислам, никогда не отказывавшийся от мировых претензий в качестве религии последнего божественного откровения и разделяющий мир на землю ислама (дар аль-ислам) и территорию неверных (дар аль-харб), в XX веке пережил антимодернистскую эволюцию. Наиболее активное течение в современном исламе – идеология исламского фундаментализма, подчеркивающая «тотальный» характер ислама (как всеобъемлющего образа жизни, не разделяющего духовное и светское), с начала XX века прошла несколько этапов радикализации и перехода от просветительской и конструктивно-организационной деятельности к вооруженному сопротивлению и экстремистскому протесту, от мирной проповеди и возрождения исламских нравов в родных обществах к агрессивному исламистскому мессианизму и глобальному джихадизму.

Реакция мусульман на доминирование Запада имеет различные формы выражения. Во-первых, это отторжение ценностного релятивизма западного постмодерна и современной западной трактовки прав человека, размывающей границу между нормой и девиацией.

Во-вторых, возникает тенденция возврата к корням собственной культуры и собственной идентичности, возрождению исконных исламских ценностей. Отсюда ведут свои истоки оппозиционные идеологические и политические течения фундаменталистского толка (в том числе экстремистские организации), приход к власти фундаменталистских режимов в ряде мусульманских стран (Иран, Судан, Пакистан во время диктаторства Зия уль-Хакка), реисламизация политики и права, попытка построения исламской экономической модели (феномен исламского банка, исламского страхования, введения обязательного налога в пользу бедных и др.), противопоставляемой кредитно-ростовщической экономике Запада.

В-третьих, общий духовный протест против «безбожной» западной культуры, соединенный с сочувственным откликом к страданиям единоверцев в конкретных военно-политических конфликтах между мусульманами и Западом (Афганистан, Ирак и др.), возрождает идеал мученичества на пути Аллаха как высшей формы религиозных чаяний ревностного мусульманина, превращающего одну из самых страшных зол человека, смерть, в средство обретения спасения и исполнения сокровенных религиозных чаяний.

Следствием кризиса мусульманской цивилизации становится невозможность реализации всемирно-исторической миссии земного превосходства ислама, что приводит к тому, что в современном исламе актуализируются эсхатологические компоненты.

Конфликт между цивилизациями действительно существует, но это не конфликт между исламом и христианством. Это конфликт между современной исламской цивилизацией, частично заимствовавшей западную секулярную модель общественного устройства и стоящую перед вызовами «постсовременности» (постмодерна), и западно-христианской цивилизацией, по большому счету отрекшейся от собственных духовных и культурных корней и превратившейся в нигилистичную систему ценностей.

Хантингтон в своем прогнозе просчитался в том смысле, что идеологии не ушли в прошлое. Исламский фундаментализм, чрезвычайно популярный с последней трети XX в.  и его крайнее крыло в виде религиозно-политического экстремизма, выступающие под лозунгами восстановления всемирного исламского государства (халифата) и реисламизации общества, есть не что иное как идеология, апеллирующая к религиозным ценностям.

Исламистский экстремизм – это социально-утопический проект, поддерживаемый верой в возможность организации социально справедливой системы общества на абсолютных началах. Поэтому конфликт между секулярным постхристианским Западом и частично модернизированным арабо-мусульманским Востоком, имея в своей глубине цивилизационный уровень, на поверхности выглядит как схватка между радикальными исламскими движениями и государственными структурами светского Запада. США, поддерживающие оккупационный режим в Палестине, вторгающиеся на территории мусульманских стран (в том числе в качестве миротворческих миссий) на протяжении всего XX в. оценивались исламистами в качестве «врага дальнего». «Враг ближний» - автократические светские режимы в собственных странах, препятствующие пропаганде фундаменталистского ислама и реисламизации  государства и общества, были первичной целью исламистов до конца 1980-х. Не добившись значительных успехов в свержении светских режимов революционным путем, исламисты обратились к созданию широких международных сетей, проводящих террористическую деятельность против США и Израиля, которые были определены как главные враждебные исламу внешние силы, заинтересованные в сохранении статуса кво в арабо-мусульманском регионе. Глобальная борьба согласно идеологии таких движений как Аль-Каида, должна была способствовать установлению исламских режимов в отдельных мусульманских государствах и конечной цели – возрождению всемирного исламского халифата.

Столкновение двух систем ценностей, претендующих на универсализм – культуры консервативного мусульманского Востока и светского неолиберального Запада – это конфликт, восходящий к цивилизационному противостоянию, но это не конфликт между цивилизацией христианства и цивилизацией ислама (как полагает основатель теории столкновения цивилизаций). В XX веке это столкновение породило стремление арабо-мусульманских стран к отказу от западных релятивных ценностей «постсовременности», восстановлению самобытных форм существования во всех сферах социальной и культурной жизни и религиозному фундаментализму. Экстремистские религиозно-политические движения, поначалу имевшие региональный масштаб, а позднее переродившиеся в международные сетевые организации, могут быть оценены как побочный продукт возрождения исламской цивилизации (с конца 1970-х – начала 1980-х гг.), отстаивающей свои традиционные устои перед влиянием нигилистических ценностей постхристианской культуры Запада. Такие формы ультраконсервативной реакции на модернизацию и вестернизацию национального образа жизни свидетельствуют о высокой «плотности» и цельности традиционной культуры ислама, тяготеющей к интеграции всех культурных элементов вокруг единого сакрального ядра. 

Комментариев пока нет