Продолжение беседы Степана Ломаева с Азатом Бердиным.

СЛ: В прошлых беседах мы обсуждали положение исламского сообщества в Российской Империи и Советском Союзе. Сегодня мы поговорим о событиях в современной России. Начнем с 90-х годов, что происходило с исламом в России в это  время?

АБ: В 90-е годы начался всплеск политизированной этничности – все стали искать свои корни. В действительности мало кто нашел реальные корни – почти везде получился новодел. Зачастую этнонационалистические движения походили больше на клубы толкиенистов, инглингов и прочих эльфов. Рецидивом этого уродливого явления, которым переболело башкирское общество еще в 90-х, можно считать затеянные в 2014 году мюршидом (местным главой) неосуфийской группы хакканитов Салаватом Кильдиным зиярат (паломничество) делегации во главе с киприотским шейхом Мехметом Адилем Хаккани к придуманной самим Кильдиным «могиле Урала-батыра».

Стоит отметить, что такие вещи только сейчас выглядят дико, а в 90-е эта архаика была своего рода защитной реакцией на произошедшую катастрофу, и, следовательно, она имела не только деструктивные элементы, но и конструктивные. Развал Союза и поведение новых федеральных властей вызывало у народа культурный шок. Эта власть воспринимались населением как чужая, если не сказать больше – оккупационная, и в то же время - безальтернативная. Создание таких защитных этнонациональных культурных барьеров, а с ними и государственных, прикрывало население автономных  национальных республик от беспредела со стороны Москвы, со стороны людей, захвативших власть в стране в начале 90-х годов.

СЛ: Массовый интерес к исламу был чем-то вроде популярного и сейчас поиска языческих корней, или это было что-то принципиально иное?

АБ: Я считаю, что здесь существует принципиальная разница. Языческие культы народов России в 90-е годы являлись либо этнографическим реликтом, либо полным новоделом. Языческий мир ушел в прошлое уже очень давно. Мы не можем в полной мере представить себе языческого мировоззрения, а также заложенных в системах того времени собственных «защит от дурака».

С исламом дело обстояло иначе. Возвращение к нему было возвращением к одной из мировых религий, активно растущей и, более того, очень политизированной. Ислам является одним из ведущих факторов современных геополитических процессов и конфликтов, как в России, так и в мире. С этими обстоятельствами невозможно не считаться.

Ислам всегда оставался важным элементом самоидентификации для ряда крупных народов России, даже не смотря на то, что к концу 80-х практикующих мусульман было не так много, во всяком случае, в Урало-Поволжье. За время Советской власти атеизация достигла больших успехов в таких индустриальных автономных республиках, как Башкортостан и Татарстан. Однако, если говорить о самоидентификации, то татары всегда позиционировали себя как народ мусульманского Просвещения, в пантеон их героев входили прежде всего мусульманские просветили, не имевшие в народном сознании никаких альтернатив. В их истории отсутствовали феномены, подобные башкирским восстаниям. У башкир помимо просветителей, таких как Акмулла, Мухаметсалим Уметбаев, Ризаитдин Фахретдин, Мурат Рамзи, Зайнулла Расулев, шейхи Курбангалиевы, вполне сопоставимых с татарскими джадидами или Шагабутдином Марджани, более заметное место занимали образы иного плана, характерным примером которых является получивший всесоюзную известность батыр Салават Юлаев. Их герои более милитаризованы. Но все равно, как правило, с мечом в одной руке, с Кораном в другой. Сеит Садиир, Сары Мерген, Алдар батыр Исекеев, мулла Кусюм батыр Тюлекеев, султан Мурат, Исмагил-мулла, Юсуп абыз Арыков, Бепеней мулла Торопбирде,  хан Карасакал, ахун Батырша, Кинзя абыз Арсланов – этих воинственных персонажей у башкир буквально под сотню. Поэтому на «суверенитетской» стадии развития нациестроительства можно было избегать остроты конфессиональной идентификации, довольствуясь столь драматическими сюжетами и богатым пантеоном героев, оставленных предками, хотя историческую принадлежность башкир к исламу никто под сомнение не ставил.

СЛ: Можно сказать, что поиски национальных корней были своего рода идеологической основой для создания автономий?

АБ: В каком-то плане да. Как я говорил, люди были шокированы - и не только культурной, но и в значительной степени социальной обстановкой в стране, потому движение за суверенитет в то время было вполне понятным. Это движение должно было иметь какую-то идеологию, но с этим были большие проблемы. Наиболее естественным выходом казался национализм. Он вспыхнул почти везде. Иногда это имело самые трагические последствия, как например, в Чечне. Чечня не выдержала такого культурного и социального напряжения и разразилась гражданской войной, которая одно время переросла в антироссийскую. В Урало-Поволжье ситуацию удалось удержать. Более того, тот же Башкортостан вновь показал пример возможностей автономии при мирном создании новой постсоветской федерации. Альтернативой ей был уже, к сожалению, не Советский Союз, альтернативой была югославизация постсоветского пространства и геополитическая катастрофа, много превосходящая уже происшедшую. Так же, как большевизм был альтернативой не Российской империи, уже ликвидированной Февральской революцией, а альтернативой бесконечной Гражданской войне, ибо разношерстая коалиция «белых» единого приемлемого народами России проекта предложить не могла.

СЛ: Можно ли быть крещеным в православие и при этом оставаться татарином или башкиром?

АБ: Существует отдельный субэтнос кряшены – татары-христиане, которые претендуют на самостоятельное этническое определение. Обычные татары всегда говорили, что это всего лишь «заблудшая часть нормальных татар», и поэтому их надо считать обычными татарами, а кряшены сопротивлялись и заявляли, что они вообще другой народ.

В Башкирии же такого нет. Крещеный башкир, по сути, перестает быть башкиром. Если такое случается, то это примерно тот же самый случай, что и русский мусульманин. Он будет испытывать давление своей этносоциальной среды и проблемы с самоопределением – конечно, если эта среда башкирская. Скорее всего, человек будет скрывать факт смены религии и не афишировать его. Башкирское общество достаточно индифферентно в плане религии, но в качестве этнического маркера ислам обладает значительным весом.

СЛ: Как институционально проявлялся ренессанс ислама в России?

АБ: Так называемый религиозный ренессанс первоначально опирался на духовные управления мусульман (ДУМ). Стоит немного поговорить об истории этих учреждений. В XVIII веке в России остро встал вопрос о взаимодействии государства и ислама. Российское правительство понимало политическую опасность такого положения, когда центр второй по значению религии в государстве находится вне самого государства. Более того, эти религиозные центры ислама находились преимущественно в Османской Империи, которая постоянно воевала с Россией.

Попытки наладить управление российскими мусульманами предпринимались неоднократно, но не всегда успешно. Приведу в пример Башкирию. В то время Башкирия формально делилась на 4 административные единицы, названные «дорогами»: Ногайская Казанская, Осинская и Сибирская. На каждую из них было назначено по одному верховному ахуну, то есть законоучителю, который отвечал за назначение мулл пред правительством и за их поведение. Однако именно такой верховный ахун Сибирской дороги Башкортостана Батырша (Бахадуршах Алиев) оказался идеологом одного из самых кровопролитных башкирских восстаний – башкирской войны 1755 г. Он также оставил замечательный трактат «Письмо Батырши Елизавете Петровне», где объяснил все причины этого восстания и дал характеристику тогдашней жизни, по сей день интересную для исследователей.

Позже, после грандиозного участия башкир и вообще народов Урало-Поволжья в пугачевщине вопросом ислама в России занялась Екатерина II. Он был неразрывно связан с башкирским вопросом. Для решения башкирского вопроса был подготовлен проект Башкирского Войска. Как нередко случалось у этой блестящей государыни, она смогла создать такие социальные инструменты, которые действуют до сих пор. Таким инструментом для посредничества между государством и мусульманским обществом стал муфтият, который ведет свой отчет с 22 сентября 1788 года. Создан он был, естественно, на территории Башкирии (его ставка перемещалась то в Оренбург, то в Уфу, поскольку тогда Башкирия практически совпадала с Оренбургским генерал-губернаторством и имела две столицы: военно-административную – Оренбург, и гражданскую - Уфа). Ставка наследника тогдашнего Уфимского (Оренбургского) магометанского закона духовного собрания – современного Центрального Духовного управления мусульман РФ (ЦДУМ) и по сей день, естественно, находится в Уфе. «Естественно» - потому, что создан был муфтият прежде всего для умиротворения именно этого беспокойного и геополитически ключевого для империи края, исторического Башкортостана. Казань была скорее столицей мусульманской образованности, Уфа и Оренбург – ставками муфтията, где решались административные и принципиальные вопросы духовной жизни уммы России (кроме Кавказа, Крыма и Средней Азии, имевших собственные давние и мощные мусульманские центры). Муфтият централизован, но муфтий не может предписывать всем мусульманам, что им делать, но может рекомендовать своими фетвами и организационно он за них отвечает, являясь посредником между государством и исламом. Это довольно тонкий момент, который не всегда понимают.

В ЦДУМ существует такое мнение, якобы можно взять и создать один централизованный муфтият по аналогии с патриархатом, решив тем самым все проблемы и разногласия. Эта идея очень странная, рассчитанная на невежество, комплексы и фобии. Из такого прожекта ничего не получится, кроме раскола между уммой и государством при подобной попытке, потому что здесь система подчинения совершенно другая. Мусульмане не подчиняются муфтию так, как христиане обязаны подчиняться патриарху. В этом понимании у мусульман церкви действительно нет. Если один муфтий издаст фетву, что надо, например, поднимать на джихад, то другой муфтий, не менее авторитетный в вопросах веры и шариата, может издать другую фетву, обратную первой, а мусульмане уже сами будут выбирать, что им делать. Это, кстати, хорошо проявилось в последние дни, когда объявление джихада России рядом алимов Ближнего Востока было просто проигнорировано либо резко отвергнуто уммой России. Намеки же на создание этакой «мусульманской патриархии» только злят мусульман и дают пищу для агитации антироссийским элементам, обвиняющим РФ в ползучей христианизации мусульман, точно так же как и угрозы губернизации национальных республик. На мой взгляд, сейчас солидарность необходима нам, как в канун Великой Отечественной, а такие предложения, наоборот, нагнетают ненужное напряжение.

Я думаю, во власти и в экспертном сообществе достаточно осведомленных людей, которые все эти вещи прекрасно понимают. Другое дело, что элиты у нас, как известно, не едины, но это уже выходит за рамки нашей темы

СЛ: То есть муфтият это своего рода рекомендательный орган?

АБ: Да. Не вдаваясь во все богословские тонкости, можно сказать, что Екатерина оставила разные числители, но привела к единому знаменателю. Мусульмане заинтересованы, чтобы в Российском государстве исповедовать свою веру свободно? Хорошо, более не будет гонений мусульман, но у них появятся и определенные обязанности. Была создана структура, отвечающая перед государством, как его в шутку называют современные радикалы - Екатерининский мазхаб. Мазхаб – это одна из правовых школ в исламе. Существуют 4 мазхаба, каждый из которых признает остальные, все они друг для друга мусульмане, но отличаются определенными особенностями. Например, на Кавказе ханбалитский мазхаб более распространен, а башкиры и татары почти все принадлежат ханафитскому мазхабу. Конечно, муфтият – никакой не мазхаб, это шутка так называемых ваххабитов-безмасхабников. В реальности муфтият - это административный орган посредничества между уммой и государством.

СЛ: Давайте вернемся к событиям в современной России. Что происходило с муфтиятами в начале 90х?

АБ: Первыми конфликтами, связанными с исламом, стали конфликты между различными духовными правлениями. «Парад суверенитетов» и всяческое дробление власти не обошло и власть духовную.

В рамках башкирского национального проекта ельцинского времени было восстановлено духовное управление мусульман Башкортостана (ДУМ РБ). Сразу после этого же начались конфликты между ним и центральным духовным управлением мусульман (ЦДУМ) во главе с Талгатом Таджуддином, которое также базируется в Уфе. Забегая вперед, скажу, что сегодня приходы в Башкирии поделены примерно пополам между этими муфтиями.

Однако конфликты между муфтиятами почти не затрагивали прихожан. Узнать о них могли только люди, более-менее приближенные к власти, либо читатели специальной литературы. У рядовых же мусульман была несколько иная проблема. Возрождение ислама шло рука об руку с национальным возрождением. В некоторых случаях это играло роль защитного фактора, в некоторых случаях принимало драматический характер.

Дело в том, что в муфтиятах преимущественное положение занимали татары. А у башкир с татарами, как я уже говорил, постоянное статусно-ролевое соперничество. В Татарстане оно привело к тому, что с 1920-х годов башкиры перестали существовать. Не физически – их просто переписали в татар, и около 300 тысяч башкир Мензелинскрого уезда, переданного Башкирией ТАССР при образовании этой новой автономной республики, формально исчезли. Причем Советская власть в ТАССР этому процессу помогала. Но обвинять ее в том нелепо, потому, что такие меры соответствовали тогдашним представлениям о нациях: каждой нации – своя автономия. Вся интеллигенция того времени считала: один язык – одна нация. Диалект северо-западных башкир отличить от литературного татарского порой под силу только специалисту. Так в новосозданной Татарии башкир переписали в татар. Времени разбираться в тонкостях не было – шла великая стройка. В Башкирии же татар было достаточно много, чтобы их можно было просто переписать в башкир, поэтому они остались в качестве большой общины, но соперничество никуда не делось. Естественно, оно проявилось и в ДУМах. Именно поэтому в Башкирии действовал отдельный ДУМ Башкортостана. Но в 1937 его упразднили, а доминирование татар в Центральном ДУМе (также со ставкой в Уфе) было традиционным.

В 90-е национальный фактор тормозил религиозный ренессанс в глазах башкирской молодежи. Национальное возрождение плохо сочеталось с муфтиятами, их подозревали в проектах татаризации под видом давата (привлечения в ислам). Ситуация разрешилась в 2000-х годах, точнее, примерно с 2006 года, когда в Башкирии все заметнее проявились новые течения в исламе. 

Во-первых, ислам проникал все шире и шире, с одной стороны, как национальный проект, с другой стороны, как возвращение к истокам, а с третьей стороны, просто как результат мировоззренческих поисков. Все больше и больше молодежи обращалось к исламу.

Во-вторых, духовные управления мусульман оказались совершенно не готовы к той роли, которую на них взвалила история. Они были подняты на волне интереса к исламу, а сами по себе оставались наследниками бюрократических советских структур маргинального по отношению ко всему обществу сегмента - религиозного. В отличие от Кавказа в Урало-Поволжье общество практически все было атеистическим. Только в деревнях где-то сохранялись мусульмане, и при СССР на них хватало такого ДУМа. Когда же большие массы потянулись в религию, то ДУМы оказались не способны управлять и организовывать такой поток. Между тем, материальная база у ДУМов скудная, это не РПЦ. Удачливые и богатые люди не шли в муллы. Низкий образовательный, а зачастую и моральный облик мулл провоцировал все больше недовольства муфтиятами.

СЛ: На этом фоне зародился интерес к другим течениям в исламе?

АБ: Да, особенно в среде молодежи. Этот интерес имел во многом латентный характер, который совершенно упустили из виду. Я немного застал то время уже в качестве исследователя. Многие публицисты, известные по этой теме в СМИ, к сожалению, до сих пор сразу берутся обличать, лепить ярлыки, вместо того, чтобы всерьез разобраться в том или ином социальном явлении. А ведь ныне уже никто не сомневается, что беспристрастный и ясный анализ процессов, протекающих в исламской умме России и мира, представляет собой не академический, а жизненный интерес для общества и государства.

Между тем, среди башкирской молодежи шел очень напряженный идейный поиск. Он шел на форумах, личном общении «на кухнях», шел в Союзе башкирской молодежи – легальной националистической организации, шел в спортивных секциях и так далее. Параллельно с этим формировалось несколько протестных течений. Во-первых, шел протест против ситуации в ДУМах, о чем я уже говорил. Во-вторых, это протест, связанный с разочарованием в националистическом проекте. Дело в том, что «парад суверенитетов» закончился, институциализация автономий в РФ завершилась, образовались постсоветские авторитарные режимы, Шаймиева – в Татарстане, Рахимова – в Башкорстостане, Илюмжинова – в Калмыкии, и так далее.

Рахимов сумел обуздать националистический проект и даже направить его себе на пользу. Он это сделал крайне эффективно. Я вообще не люблю национализм и приветствовал такую политику, но не могу не признать, что был неприятно удивлен тому, как быстро волк башкирского национализма превратился в стриженую болонку. Более того, Союз башкирской молодежи (СБМ) стал удивительным образом походить на мини-комсомол версии времен позднего СССР. Ни справедливости, ни защиты традиционным ценностям, традиционному обществу они не принесли. Башкирская молодежь не могла этого не видеть. Многие совершенно оторопели от такой метаморфозы. Пассионарная часть молодежи, то есть все критически мыслящее, все смелое, уходило в ислам. Не всегда, но часто. В националистических организациях оставались явные конформисты, что еще более ускоряло отток искренних людей.

С появлением салафизма, ваххабизма такие проекты стали приобретать институциональное значение. Процесс исламского ренессанса организационно оформился, причем в рамках закона. Люди не стали искать истины в каких-то странных течениях типа родноверия, как им предлагали национал-романтики, что-то экзотическое придумывать – они вернулись в ислам. Проблемы ислама перестали быть для башкир внешними, они стали внутренними. Эти течения в исламе стали башкирским явлением. Башкиры больше не боялись татаризации, она перестала препятствовать приходу в ислам. Среди так называемых ваххабитов большинство авторитетных имамов в Башкортостане – башкиры. Это сразу привело к ускорению процесса. Одновременно стало возникать немало альтернативных групп, в том числе запрещенных: Хизбут-Тахрир, Таблиги джамаат, Нурджулар (Хизмет). Очень активны оказались башкиры и в двух просуфийских группах ориентированных на орден Накшбандия – тарикат шейха Османа Топбаша и позже – неосуфийский тарикат шейха Хаккани. С 2010-х гг. все эти группы становятся основой для самого большого латентного конфликта в религиозной сфере Башкортостана. Однако это тема для отдельного разговора.

Комментариев пока нет