Есть мнение

Глава 2. Начало холодной войны

29 октября 2016

Международное положение СССР после войны, в которой он победил ценой больших потерь, было в высшей степени парадоксальным. Страна была разорена. В то же время ее лидеры имели законное право претендовать на видную роль в жизни мирового сообщества. Бесспорно, на Советский Союз тогда работал своеобразный «эффект Сталинграда» как в общественном сознании, так и среди элиты стран-союзников. Но все же соотношение сил было для СССР едва ли не худшим за все время его существования. Да, он извлекал выгоду из оккупации обширнейшей территории большей части Европы, и его армия занимала по численности первое место в мире. В то же время в области  военной технологии и США, и Великобритания далеко обогнали СССР, промышленный потенциал которого в западных регионах к тому же понес огромные потери.

Налицо было острое противоречие между видимой ситуацией и реальным раскладом сил. Советские руководители ясно осознавали это положение, что заставляло их испытывать сильное чувство уязвимости, но в  то же время они считали, что СССР стал одной из великих держав. Тем самым включение Советского Союза в международную сферу характеризовалось большой нестабильностью. В этой ситуации возможны были два подхода: первый предполагал усилия по сохранению «большого  альянса», созданного в годы войны, и получение передышки для  реконструкции  и  развития  экономики; второй  делал  эквивалент  военного  противовеса из приобретения «залогов безопасности» посредством  расширения сферы советского влияния. Эти два взаимоисключающие подхода, предполагавшие противоположные восприятия «других», отражались в позициях, дискутирующихся в партийном руководстве. Первый,  защищавшийся в 1945 г. группой Жданова-Вознесенского, исходил из традиционного тезиса о неизбежности развития в мирное время «межимпериалистических противоречий», прежде всего между США и Великобританией, которые позволили бы СССР вести, как и в довоенные годы, изощренную дипломатическую игру в многополюсном мире и препятствовать образованию «единого империалистического фронта». Второй подход, поддерживаемый Сталиным и Маленковым, исходил из предположений о неминуемом кризисе, который сметет капиталистическую систему, но отодвигал его приход в отдаленное будущее, признавал существование возможности урегулирования отношений в двухполюсном мире между социалистическим лагерем во главе с СССР и  империалистическим лагерем во главе с США и подчеркивал опасность скорой конфронтации между ними.

Из-за некоторой пассивности западных держав второй подход, непосредственно выражавшийся в политике приобретения «залогов безопасности», возобладал в первые месяцы, последовавшие за Ялтинской конференцией, - вероятно, при личном содействии Сталина, полностью  поддерживавшего концепцию зон влияния, ободренного успехами в Польше,  Румынии и Чехословакии и желавшего добиться окончательного признания СССР в качестве сверхдержавы.

Таким образом, международная обстановка к концу второй мировой войны была запутанна и неопределённа. Требовалась принципиально новая концепция международных отношений. В этом смысле речь Черчилля 5 марта 1946 г. в Фултоне была лишь подведением итогов, своеобразное снятие масок с лица. Для всего мира эта мартовская неделя стала началом холодной войны, а Фултон зарезервировал своё место в учебниках по истории – в одних как старт борьбы за свободную Европу, а в других - как место разжигания новой мировой войны. Сам Черчилль назовёт эту речь самой важной во всей его карьере.

Говоря о содержании речи, надо отметить прозорливость и политический инстинкт Черчилля. Его предвидение на следующие 40 лет структуры и характера международных отношений в целом и советско-американских в частности подтвердилось полностью. Черчилль констатировал, что отныне «Соединённые штаты находятся на вершине мировой силы. Это торжественный момент американской демократии, но и крайне ответственное положение. Противостоят им два главных врага – война и тирания». 

Черчиллем была затронута и атомная проблема, которая на протяжении завершающего периода войны ухудшала отношения между союзниками и вызывала большую подозрительность Сталина. В речи высказывалась следующая мысль, «что было бы непростительной ошибкой доверить всемирной организации, пока ещё переживающей период младенчества, секретную информацию о производстве и способах применения атомной бомбы – информацию, являющуюся совместным достоянием Соединённых Штатов, Великобритании и Канады. Было бы настоящим безумием и преступной неосмотрительностью сделать эту информацию доступной для всеобщего пользования в нашем далеко ещё не успокоившемся и не объединившемся мире. Ни один человек, ни в одной стране на нашей земле не стал спать хуже по ночам оттого, что секрет производства атомного оружия, а также соответствующая технологическая база и сырьё сосредоточены сегодня главным образом в американских руках. Но я не думаю, что все мы спали бы столь же спокойно, если бы ситуация была прямо противоположной и монополией на это ужасное средство массового уничтожения завладело – хотя бы на время – какое-нибудь коммунистическое или неофашистское государство. Одного лишь страха перед атомной бомбой было бы достаточно, чтобы они смогли навязать свободному, демократическому миру одну из своих тоталитарных систем, и последствия этого были бы просто чудовищны…Со временем, когда установится подлинное братство людей, найдя своё реальное воплощение в учреждении международной организации, которая будет обладать всеми необходимыми средствами, чтобы с ней считался весь мир, разработки в области атомной энергии могут быть без всяких опасений переданы этой международной организации». Этими высказываниями Черчилль дал понять, что никто не собирается раскрывать секреты атомного оружия для СССР, одного из главных союзников в прошедшей войне. Более того, Черчилль поступает не корректно, упоминая коммунистическое государство рядом с «неофашистским».

Предлагая заключить Англии и США союз, автор речи исключает практически активное участие Советского Союза на международной арене. При этом Черчилль сильно завышает степень кризисной обстановки в мире: «Знайте же, говорю я вам: времени у нас остается совсем немного. Мы не можем допустить, чтобы события развивались самотеком и, чтобы наступил такой час, когда что-то изменить будет уже слишком поздно. Если для этого нужен братский союз, о котором я говорил, со всеми преимуществами, что он может нам дать, среди ко­торых главное — укрепление взаимной безопасности наших двух стран, то давайте сделаем так, чтобы об этом великом событии узнало все человечество и чтобы этот союз сыграл свою заметную роль в возведении фундамента проч­ного мира. Давайте выберем дорогу мудрости. Лучше заранее предупредить болезнь, чем лечить ее».

Во второй части речи Черчилль перешёл к анализу ситуации в Европе и Азии. Он открыто назвал Советский Союз причиной «международных трудностей». «Никто не знает, что Советская Россия и её международная коммунистическая организация намерены делать в ближайшем будущем и есть ли какие-то границы их экспансии. Я очень уважаю и восхищаюсь доблестными русскими людьми и моим военным товарищем Сталиным… Мы понимаем, что России нужно обезопасить свои западные границы и ликвидировать все возможности германской агрессии. Мы приглашаем Россию с полным правом занять место среди ведущих наций мира. Более того, мы приветствуем или приветствовали бы постоянные, частые, растущие контакты между русскими людьми и нашими людьми на обеих сторонах Атлантики. Тем не менее, моя обязанность, и я уверен, что и вы этого хотите, изложить факты так, как я их вижу сам».

Как Черчилль видел эти факты, он изложил в основном параграфе речи. «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике через весь континент был опущен железный занавес. За этой линией располагаются все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы: Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София, все эти знаменитые города с населением вокруг них находятся в том, что я должен назвать советской, и все они, в той или иной форме, объекты не только советского влияния, но и очень высокого, а в некоторых случаях и растущего контроля со стороны Москвы. Одним лишь Афинам, столице древней и вечно прекрасной Греции, была предоставлена возможность ре­шать свое будущее на свободных и равных выборах, про­водимых под наблюдением Великобритании, Соединен­ных Штатов и Франции. Компартии, которые были очень маленькими во всех этих восточноевропейских государствах, были выращены до положения и силы, значительно превосходящих их численность, и они стараются достичь во всём тоталитарного контроля». Опасность коммунизма, признал Черчилль, растёт везде, «за исключением Британского содружества и Соединённых Штатов, где коммунизм ещё в младенчестве». Он сказал, что «в большом числе стран, далёких от границ России, во всём мире созданы коммунистические «пятые колонны», которые работают в полном единстве и абсолютном послушании в выполнении директив, получаемых из коммунистического центра».

Но, говоря о демократии в Греции, Черчилль забывает упомянуть, что там присутствуют английские войска, также как и советские в Восточной Европе. Ещё 11 февраля 1946 г. американский радиообозреватель Стил заявил, что, «несомненно, Англия использовала оккупацию Греции для того, чтобы установить там правительство, которое желательно скорее для Лондона, чем для греческого города».

Черчилль обвиняет Москву в несоблюдении соглашений по оккупационной зоне в Германии: «Когда в июне прошлого года завершились последние бои, американские и британские войска, в соответствии с ранее достигнутой до­говоренностью, отошли к западу на глубину вплоть до 150 миль, причем по всей линии фронта, протяженность которой составляет почти 400 миль, тем самым уступив эту огром­ную территорию нашим русским союзникам, хотя она и была завоевана армиями западных стран. И если теперь Совет­ское правительство попытается, вопреки желанию Запада, построить в своей оккупационной зоне прокоммунистическую Германию, то это приведет к возникновению в британской и американской зонах новых и очень серьёзных проблем, поскольку проигравшие войну немцы увидят в этом возможность стать предметом торгов между Советами и странами западной демократии». Однако автор речи забывает сказать, что СССР вывела свои войска из Норвегии, тем самым, развязав себе руки в Германии. Обвинения, выдвигаемые против СССР по различным вопросам послевоенного устройства, с одинаковыми основаниями можно выдвинуть и против США, которая проводит опасную политику на Дальнем Востоке, в Японии, и в Исландии. 17 мая 1946 г. американская газета «Рипабликен» высказала мысль, что «меры предпринимаемые американцами с целью получения исландских баз, сыграли важную роль в ухудшении советско-американских отношений. Газета отмечает, что в отношении воздушного сообщения Исландия находится приблизительно на полпути между Москвой и Нью-Йорком».

Интересно, что бывший (и будущий) премьер-министр Англии, само слово «Англия» не использовал ни разу и лишь по разу использовал слова «Британия» и «Великобритания». Зато «Британское содружество и Империя» - шесть раз, «англоговорящие народы» - шесть раз, «родственные» - восемь. Во всей своей речи, написанной и прочитанной с присущим Черчиллю блеском, он активно применял запоминающиеся образы и ёмкие выражения – «железный занавес» и его «тень, опустившаяся на континент», «пятые колонны» и «полицейские государства», «полное послушание» и «безусловное расширение власти» и т. д. Начиная с конца 30-х годов, такие эпитеты употреблялись политиками во всём мире лишь в отношении одного государства – фашистской Германии. Используя этот язык теперь в отношении СССР, Черчилль очень умело переключал негативные эмоции американского общества на нового противника.

После выступления из британского посольства в Вашингтоне Черчилль послал письмо премьер-министру К. Эттли и министру иностранных дел Э. Бевину, где, в частности, писал: «Я убеждён, что некоторая демонстрация мощи и силы сопротивления необходима в целях положительного урегулирования отношений с Россией. Я предвижу, что это станет превалирующим мнением в Соединённых Штатах в ближайшем будущем». Так оно и произошло. Речь Черчилля прозвучала как официальное объявление холодной войны.

Неделей позже И. В. Сталин в интервью «Правде» прокомментировал речь Черчилля. Он расценил её «как опасный акт, рассчитанный на то, чтобы  посеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество». Сталин ставит Черчилля в один ряд с Гитлером, как поджигателя новой войны, давая этому подробное объяснение: «Следует отметить, что г. Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объяснив, что только люди говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Г-н Черчилль начинает дело развязывания  войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира. Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы, как единственно полноценная нация, должны господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит г. Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать над остальными нациями мира».

Следует отметить, что доводы, приводимые руководителем Советского государства в аргументации своей правоты, в особенности, что, касается вопроса увеличения роста коммунистического влияния в Европе, не менее объективны, чем доводы господина Черчилля в Фултоне. В частности Сталин заявлял следующее: «Г-н Черчилль утверждает, что «Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест, София – все эти знаменитые города, население в их районах находятся в советской сфере и все подчиняются в той или иной форме не только советскому влиянию, но и в значительной степени увеличивающемуся контролю Москвы». Г-н Черчилль квалифицирует все это, как не имеющие границ «экспансионистские тенденции» Советского Союза.

Во-первых, совершенно абсурдно говорить об исключительном контроле СССР в Вене и Берлине, где имеются Союзные Контрольные Советы для представителей четырех государств и где СССР имеет, лишь ¼ часть голосов. Бывает, что иные люди не могут не клеветать, но надо все-таки знать меру.

Во-вторых, нельзя забывать следующего обстоятельства. Немцы произвели вторжение в СССР через Финляндию, Польшу, Румынию, Болгарию,  Венгрию. Немцы могли произвести вторжение через эти страны потому, что в этих странах существовали тогда правительства, враждебные Советскому Союзу. В результате немецкого вторжения Советский Союз безвозвратно потерял в боях с немцами, а также благодаря немецкой оккупации и угону советских людей на немецкую каторгу - около миллионов человек. Иначе говоря, Советский Союз потерял людьми в несколько раз больше, чем Англия и Соединенные Штаты Америки, вместе взятые. Возможно, что кое-где склонны предать забвению эти колоссальные жертвы советского народа, обеспечившие освобождение Европы от гитлеровского ига. Но Советский Союз не может забыть о них. Спрашивается, что же может быть удивительного в том, что Советский Союз желая обезопасить себя на будущее время, старается добиться того, чтобы в этих странах существовали правительства, лояльно относящиеся к Советскому Союзу? Как можно, не сойдя с ума, квалифицировать эти мирные стремления Советского Союза, как экспансионистские тенденции нашего государства?

Рост влияния коммунистов нельзя считать случайностью. Он представляет вполне закономерное явление. Влияние коммунистов выросло потому, что в тяжелые годы господства фашизма в Европе коммунисты оказались надежными, смелыми, самоотверженными борцами против фашистского режима, за свободу народов».

В своей речи Сталин акцентирует внимание на том, что именно Советский Союз принёс освобождение народам Восточной Европы от фашизма. Безусловно, немалую роль в признании советского военно-политического присутствия, необходимости сотрудничать с советской стороной играл германский фактор, под которым понималась боязнь новой германской агрессии. Особенно велика была его роль в славянских странах. Можно ставить под сомнение реальность германской угрозы, говорить о стереотипе общественного мышления, проявившегося в военные и спроецированного на послевоенное время, но, бесспорно, этот фактор серьёзно влиял на формирование внутриполитических блоков и коалиций различных политических сил и на их переориентацию на СССР. В Москве учитывали воздействие этого фактора на общественные настроения и позиции политической элиты. Однако, на взгляд автора, ещё большую роль в социализации Восточной Европы сыграло желание в умах советских лидеров закрепить плоды победы: «Они, конечно, против нас ожесточились, а нам надо было закрепить то, что завоёвано, - вспоминал Молотов. Из части Германии сделать свою, социалистическую Германию, а Чехословакия, Польша, Венгрия и Югославия – они же были в жидком состоянии, надо было везде наводить порядок. Прижимать капиталистические порядки. Вот «холодная война». Конечно, надо меру знать. Я считаю, что в этом отношении у Сталина мера была очень резка соблюдена».  

Многие отрывки выступления Черчилля носят противоречивый характер, так как призывают к  «поддержанию дружбы с Советским Союзом с помощью жёстких мер». К тому же призыв Черчилля к продлению англо-советского договора до 50 лет сам Сталин рассматривает, как «прикрытие антисоветской установки» и несерьёзное отношение к делу. 

Речь Черчилля в Фултоне вызвала бурную критику не только в советском руководстве, но и в Сенате США. Вот, что по этому поводу высказала группа американских сенаторов (Пеппер от штата Флориды, Килюр от Западной Виргинии, Митчел от штата Вашингтон и Тэйлор от Идахо): «Не к лицу Черчиллю осуждать требование России по предоставлении военной базы в Дарданеллах, которые являются для России единственным выходом к незамерзающему морю. Англия, которая находится в тысячах миль от Дарданелл, держит все Средиземное море в железном кольце военных баз – Гибралтара, Мальты, Кипра, Суэца – и будет все еще препятствовать русскому выходу в море, если даже русские получают базу на Дарданеллах. Предложение о том, что США и Англия могут дать гарантию безопасности Дарданелл, для России имеет так же мало смысла при таких обстоятельствах, как и предложение о том, чтобы США удалили военные сооружения с Панамского канала и попросили Англию и Россию дать совместные гарантии безопасности Панамского канала».

Министр торговли США Г. Уоллес полагал, что движущей силой советской политики является скорее не экспансионизм, а страх. В марте 1946 г. Уоллес писал Трумэну: «События последних нескольких месяцев отбросили Советы назад, возродив у них существование до 1939 г. страхи перед «капиталистическим окружением» и ошибочную веру в то, что западный мир, включая США, изначально и единодушно им враждебен».

Поиск ответа на советскую «экспансию» шёл и в государственном департаменте США. Важную роль в этом сыграл американский дипломат, специалист по России Джордж Кеннан. В феврале 1946 г., работая в посольстве США в Москве, он в телеграмме в Вашингтон изложил основные принципы политики «сдерживания». Историки внешней политики и дипломатии США до сих пор единодушны во мнении: ни один другой документ не оказал такого сильного влияния на официальные круги и американское общественное мнение, как это случилось с «длинной телеграммой». Она и по сей день рассматривается как ключевой документ в концептуальном оформлении американской политики «сдерживания» коммунизма.

 Доклад временного поверенного в делах США в Советском Союзе был предоставлен в пяти разделах, которые, на взгляд автора, дают наиболее подробную позицию США в отношении СССР:

1)     Основные характеристики послевоенного советского мировоззрения.

2)     История этого мировоззрения.

3)     Его отражение в практической политике на официальном уровне.

4)     Его отражение на неофициальном уровне.

5)     Практические выводы с точки зрения США.

В первой части основные источники советского мировоззрения Кеннан видит исключительно в плоскости марксистско-ленинской идеологии о неизбежности противостояния капиталистической и социалистической систем и излагает их следующим образом с точки зрения официальной пропаганды в Советском Союзе: «СССР по-прежнему находится в антагонистическом «капиталистическом окружении», с которым в долгосрочном плане не может быть постоянного мирного сосуществования…Внутренние конфликты капитализма неизбежно ведут к войнам. Вызываемые таким образом войны могут быть двух видов: межкапиталистические войны между двумя капиталистическими государствами и интервенционистские войны против социалистического мира. Хитрые капиталисты, безуспешно пытаясь найти выход из внутренних конфликтов капитализма, склоняются к последнему решению…Конфликты между капиталистическими государствами, будучи также чреватыми опасностью для СССР, тем не менее характеризуются огромными возможностями для продвижения дела социализма, особенно если СССР сохраняет свою военную мощь, идеологическую монолитность и верность своему нынешнему выдающемуся руководству».

Однако, по его мнению, противостояние – это не естественное мировоззрение русского народа, а линия партии, составляющей аппарат власти и определяющей мировоззрение и поведение людей. Тем самым Кеннан полностью оправдывает политику западных держав, что видно и в дальнейшем: «Капиталистический мир сегодня вполне в состоянии жить в мире с самим собой и с Россией…Капиталистические страны, помимо стран оси, не проявили склонности к решению своих противоречий посредством присоединения к крестовому походу против России». А в основе неврастенического взгляда Кремля на международные дела, считает он, лежит традиционное и инстинктивное российское чувство присутствия опасности, которое ещё более усилилось с приходом к власти большевиков до чувства отсутствия безопасности: «По этой причине они (правители России) всегда опасались иностранного проникновения, боялись прямых контактов с западным миром, боялись того, что могло бы произойти, если бы русские узнали правду о внешнем мире или если бы иностранцы узнали правду о внутреннем мире России. И они научились добиваться безопасности лишь посредством упорной, однако, смертельной борьбы за полное уничтожение противостоящей силы, никогда не вступая во взаимодействие и в компромисс с ней».

Тем не менее, Дж. Кеннан предупреждает государственный департамент США от ошибочных выводов по отношению к СССР: «Не следует думать, что советская партийная линия обязательно является лицемерной и неискренней, когда речь идёт о всех тех, кто её проводит. Многие из них слишком мало знают о внешнем мире и являются слишком зависимыми в своих суждениях…В атмосфере восточной секретности и таинственности, которая пронизывает это правительство, имеются неисчислимые возможности искажения или отравления источников и потоков информации…Лично мне, например, мало верится в то, что сам Сталин получает сколь-либо объективную картину внешнего мира».

В третьей части телеграммы даются примеры практического применения советской внешней политики на официальном уровне. Целями расширения советской мощи Кеннан называет Северный Иран, Турцию и другие соседние страны, колониальные районы, отсталые или зависимые народы, то есть страны и народы, где имеются большие возможности противопоставления западным центрам власти. Также он считает, что Москва рассматривает ООН не как механизм постоянного и устойчивого мирового сообщества, основанного на взаимных интересах и целях всех стран, а как арену, обеспечивающую возможность достижения вышеуказанных целей. Международная же экономическая политика Советского Союза, по его мнению, будет определяться стремлением к автаркии, «к холодному официальному отношению к принципу общего экономического сотрудничества между странами».

На неофициальном или подпольном уровне советскую политику, по мнению Кеннана, в различных точках земного шара будут проводить: центральное ядро коммунистических партий в других странах с её рядовыми членами; широкий круг национальных ассоциаций или органов; международные организации (профсоюзные, молодёжные и женские), где есть влияние коммунистов; русская православная церковь с её заграничными ветвями; общеславянское движение и другие (армянское, туркменское и др.); правительства или правящие группы, которые готовы в той или иной мере способствовать продвижению советских целей. Суть политики, «за которое советское правительство на себя ответственности не берёт», Кеннан охарактеризовал следующим образом: «Будет делаться всё возможное, чтобы столкнуть западные державы друг с другом…Будет стимулироваться возмущение среди зависимых народов…В целом, любые советские усилия в неофициальном международном плане будут негативными и деструктивными по своему характеру и будут направлены на подрыв источников силы, которые не подпадают под советский контроль».

По его мнению, правительству США надлежало жестко и последовательно реагировать на каждую попытку СССР расширить сферу своего влияния. Далее, для того чтобы успешно противостоять проникновению коммунизма, странам Запада следует стремиться к созданию здорового, благополучного, уверенного в себе общества. Политика «сдерживания» рассматривалась им как способ предотвращения войны и не была нацелена на нанесение СССР военного поражения: «Я не могу пытаться предложить здесь (в телеграмме) ответы на все вопросы. Но я хотел бы заявить, что в наших силах решить данную проблему, причём не скатываясь к какому-либо общему военному конфликту». Однако представляется маловероятным и то, что Советский Союз мог бы развязать  полномасштабные вооруженные конфликты в Европе и Азии, до тех пор, пока он, по крайней мере, частично не оправился от того урона, который понес в годы второй мировой войны.

Таким образом, американская политика в отношении СССР приняла новое направление: был взят курс на ограничение распространения коммунистической идеологии в странах Западной Европы и поддержки Советским Союзом коммунистических движений. Первое систематизированное представление о новом подходе воплотилось в меморандуме Государственного департамента, составленного его служащим Х. Фрименом Мэтьюзом и переданному комитету по связи с правительственными учреждениями 1 апреля 1946 г. В результате впервые американский политический документ стал трактовать разногласия с Советским Союзом как врождённое свойство советской системы. По мнению Мэтьюза СССР следует убедить «в первую очередь дипломатическими средствами, а если придётся, то и при помощи военной силы, коль это будет рекомендовано аналитически, в том, что её нынешний внешнеполитический курс может привести Советский Союз только к катастрофе».

В дальнейшем президентский советник Кларк Клиффорд снял двусмысленности с меморандума Мэтьюза. В совершенно секретном докладе от 24 сентября 1946 г. Клиффорд придерживался мнения, что Советский Союз сможет кардинально изменить свою политику только при наличии противовеса советской мощи. С его точки зрения, советско-американский конфликт был вызван не столкновением национальных интересов – что по своей сути могло бы стать предметом переговоров, - но моральной ущербностью советского руководства. В докладе говорилось, для того чтобы заключение всеобъемлющего советско-американского соглашения оказалось возможным, требовались существенная перемена образа мыслей советского руководства и, возможно, появление новой группы лидеров. Сам президент Г. Трумэн воспринимал столкновение между США и СССР как схватку добра и зла, а не как имеющее отношение к сферам политического влияния.

 В итоге «длинная телеграмма» была удостоена одобрительного отношения именно потому, что почва для восприятия заложенных в ней идей была очень хорошо подготовлена в ходе уже проведённой американской дипломатией ревизии ялтинского курса и принятия на вооружение концепции биполярного мира и жёсткой конфронтации между США и СССР. Впоследствии сам Кеннан об этом неоднократно говорил и писал, подчёркивая, что сделанный им вывод об угрозе со стороны Советского Союза был подвергнут некорректному, преимущественно идеологическому истолкованию в духе упрощенного отождествления этой угрозы с авантюристическими захватническими планами гитлеровской Германии.

Если Кеннан главную опасность американским ценностям видел в подрывной деятельности по всему миру проводников советского влияния (в лице компартий и сторонников коммунизма вообще), то в отчете посла СССР в США  Н. Новикова от 27 сентября 1946 г. министру иностранных дел   В. М. Молотову, суть внешней политики США воплощалась в создании глобальной системы военных баз. Ее цель определялась как стремление к мировому господству. Корни этой политики Новиков усматривает ещё в начале второй мировой войны, в частности, нежеланием США длительное время вступать в главные битвы в Европе и Азии: «Их расчет состоял в том, что США, - если им не удастся вовсе уклониться от непосредственного участия в войне, - вступят в неё лишь в последний момент, когда они без больших усилий смогут повлиять на её исход, обеспечив полностью свои интересы. При этом имелось в виду, что главные конкуренты США будут в этой войне сломлены или в большей степени ослаблены». Однако представляется маловероятным, что американские дипломаты имели такие долгосрочные и перспективные планы внешней политики, так как невозможно было заранее представить окончательный итог второй мировой войны. К тому же мало кто будет сомневаться в искренности обещаний и заверений, данных президентом Рузвельтом в целях разгрома общего врага на различных трёхсторонних встречах союзников.

После окончания войны, считает Новиков, США имело уникальную возможность внедриться в народное хозяйство всех стран Европы и Азии, испытывающих колоссальную нужду в товарах широкого потребления. Этим штаты укрепили свои и без того сильные экономические позиции в мире, что явилось бы одним из этапов на пути к установлению мирового господства. Однако единственным препятствием к осуществлению таких планов остаётся Советский Союз: «Огромный удельный вес СССР в международных делах вообще и в европейских делах в частности, независимость его внешней политики, экономическая и политическая помощь, которую он оказывает соседним странам, как союзным, так и бывшим вражеским, приводят к возрастанию политического влияния Советского Союза в этих странах…Такая обстановка в восточной и юго-восточной Европе не может не рассматриваться американскими империалистами как препятствие на пути экспансионистской внешней политики США».

Наглядными показателями стремления США к установлению мирового господства Новиков видит в увеличении военного потенциала мирного времени и организации большого количества военно-морских и авиационных баз, как в США, так и за их пределами: «Летом 1946 года впервые в истории страны конгресс принял закон о формировании армии мирного времени не на добровольных началах, а на основе всеобщей воинской повинности…По имеющимся официальным планам, в течение ближайших лет должно быть построено на Атлантическом океане 228 баз, опорных пунктов и радиостанций и на Тихом океане – 258. Большая часть этих баз и опорных пунктов расположена вне пределов Соединённых Штатов…Расположение американских баз на островах, отстоящих зачастую на 10-12 тысяч километров от территории США и находящихся по другую сторону Атлантического и Тихого океанов, ясно указывают на наступательный характер стратегических замыслов командования армии и флота США».

Немаловажную роль в смене внешнеполитического курса США Новиков отводит и субъективным факторам. Именно факту прихода к власти в США нового руководства он уделяет особое внимание и несколько раз обращается к этому вопросу в своем письме: «Внешняя политика США определяется сейчас не теми кругами демократической партии, которые (как это было при жизни Рузвельта) стремятся к укреплению сотрудничества трёх великих держав, составляющих во время войны основу антигитлеровской коалиции. Приход к власти президента Трумэна, - человека, политически неустойчивого, с определёнными консервативными тенденциями, - и последовавшее вслед за этим назначение Бирнса государственным секретарём, ознаменовалось усилением влияния на внешнюю политику США со стороны самых реакционных кругов демократической партии». Далее Новиков объясняет суть политики новой администрации: «Она состоит, главным образом, в том, что в послевоенный период США не проводят более политики укрепления сотрудничества Большой Тройки (или Четвёрки) и, наоборот, стремятся к тому, чтобы подорвать единство этих держав. Цель, которая при этом ставится, состоит в том, чтобы навязать Советскому Союзу волю других государств…Нынешняя политика американского правительства в отношении СССР направлена также на то, чтобы ограничить или вытеснить влияние Советского Союза из соседних стран».

Следует отметить, что если телеграмма Кеннана отличалась своей определённой умеренностью и объективностью на внешнеполитический курс СССР, то выводы и наблюдения Новикова отличаются крайне негативным отношением к внешней политике США. Аналитическая записка посла СССР в США в большей степени и субъективна. Многие моменты и тенденции во внутренней и внешней политике США, по мнению автора, Новиков склонен  считать только как попытки к установлению мирового господства, не рассматривая их в комплексе. Записка Н. Новикова была прочитана и изучена министром иностранных дел В. М. Молотовым, который подчеркнул основные моменты анализа, акцентирующие внимание на агрессивном характере внешней политики США. Исходя из этого, можно с уверенностью сказать, что, как и «длинная телеграмма» Джорджа Кеннана письмо Новикова также оказало огромное влияние на последующее формирование внешнеполитического курса Советского Союза.

Часть 4 http://www.lawinrussia.ru/node/350562

Часть 5 http://www.lawinrussia.ru/node/352164

 

Комментариев пока нет