Августовская сессия Школы молодого этнополитолога (часть II)

30 августа сессию открыл руководитель Школы молодого этнополитолога, эксперт ФАДН, кандидат философских наук Азат Тагирович Бердин.

В начале сессии исполнительный директор ШМЭП, кандидат политических наук Владимир Савичев представил информацию об итогах первой сессии круглого стола (методологические проблемы).

Далее с докладом «Этнический и гражданский национализм в методологии интерпретации этноконфессиональной ситуации» выступил доцент Башкирского государственного университета, кандидат философских наук Рустем Ринатович Вахитов. По его мнению, до эпохи национальных государств абсурдной звучала мысль, что политика должна быть связана с этничностью.

«Д’Артаньян, прибывший в Париж, или Никон, проводивший церковные реформы, иные государственные деятели – многие, если не большинство были т.н. “нетитульной” этнической принадлежности. Марксистский историк Эрик Хобсбаум (один из интеллектуальных лидеров конструктивизма) заявлял: “Британская история написана с позиций английского национализма”. Так, как когда говорим, что Вильгельм-завоеватель был первым английским королем мы умалчиваем, что он по-английски не говорил и англичанином себя не считал. Он был нормано-французом».

Рустем Вахитов показал, что на самом деле дихотомия между понятиями этнического как более архаичного и гражданского как более прогрессивного национализма является абстрактной и во многом мифической, и на самом деле эти виды национализма перетекают друг в друга, гражданский национализм отнюдь не освобождает общество от недостатков этнического.

«Сейчас мы видим, как возрождаются культурные структуры, существовавшие до эпохи национализма. Об этом говорили и Бердяев, и Умберто Эко. Эти структуры возрождаются на фоне новой цифровой цивилизации. И нам надо искать формы постнационалистической государственности, в которых этничность не столь важна. А важна, например, организующая идея, важны какие-то традиционные ценности. Но не этничность», - отметил Рустем Ринатович.

Доцент Института социологии и регионоведения ЮФУ Аскер Асланович Тлостанаков представил доклад на тему «Реактуализация традиций и конструирование новых символических практик на Северном Кавказе и в черкесской (кавказской диаспоре)».

В частности, он привел пример подобных символов. «Идеологи черкесского национального движения в качестве символа черкесской нации избрали одуванчик. Основной посыл символа в том, что черкесский народ разлетелся по миру как семена этого одуванчика. И здесь мы можем сказать о сомнительной эффективности использования этого символа в единении черкесских диаспор по всему миру. Несмотря на активные усилия в медиасфере он не прижился. Это что касается конструирования новых смыслов. Параллельно ведется работа по реактуализации ранее существовавших традиций. В последние два года (особенно в период пандемии) стал активно использоваться символ “левой руки”, который существовал у черкесов ранее – это традиционный символ, существовавший еще до прихода ислама. Он означал, что поднимающий левую руку разделяет чувство горя. Пандемия с ее нежелательностью контактов как нельзя хорошо подошла для распространения этого символа. Его использовали и на похоронах, а позже и в память о событиях 21 мая (День памяти жертв Кавказской войны). Об определенных успехах этой идеи мы можем судить по распространенности хештегов этой акции, где в день памяти выкладывались фотографии с поднятой левой рукой», - говорил Аскер Асланович.

Астраханский историк и краевед Рамиль Валитович Ишмухамбетов рассказал об особенностях пограничной идентичности у потомков служилых групп Букеевской орды. Это группы иноэтничного происхождения в казахском обществе конца 18 – начала 19 веков. Что касается методологического аспекта этого вопроса, то можно выделить несколько таких групп. Например, группа ногай-казах (ногайские казахи или казахские ногаи) сформировалась в результате того, что часть терских ногайцев с равнинного Дагестана переселили в Оренбуржье, а оттуда в 1747 году несколько семей бежали к казахам и основали там род Ногай, который даже до нынешних пор сохраняет особенности.

«В условиях максимальной интеграции в казахское общество на протяжении почти двух сотен лет они продолжают идентифицировать себя как ногаи и помнят о своих ногайских корнях. Аналогично сохраняют свою идентичность и мишари, и крымские татары, которые будучи потомками служилых людей, вошли в состав Младшего Жуза казахов. И третья группа иноэтнчиных представителей Букеевской орды – букеевские карагаши. Это потомки ногайцев-карагашей, которые в 18-19 веках стали переселяться к хану Букею и органично вошли в состав Букеевской орды. Всех их объединял статус привлеченных на службу хану. Здесь мы можем построить параллели с черкесской гвардией иорданского короля, когда иноэтничные служилые люди становились опорой власти. Таких примеров в истории немало: начиная от иноэтничной охраны тайш или варяжской гвардии в Византии», - отметил Рамиль Валитович.

Здесь, по мнению исследователя, интересен момент возникновения пограничной, а порой и двойственной идентичности, которую проявляют представители этих народов. Являясь полностью интегрированными в казахское общество, они жаловались землями или кочевьями, правом кочевать вместе с ханом, они и их потомки сохранили свою ногайскую идентичность. Начавшиеся процессы ассимиляции зафиксировал в конце 19 века исследователь Алексей Харузин, который отмечал, что несмотря на отличия в языке и материальной культуре усиливается влияние казахского окружения. В 2015 году была осуществлена экспедиция Астраханского университета в Западный Казахстан к потомкам этих групп служилого населения Букеевской орды. Было замечено, что вместе с тем, что они интегрированы в казахское общество и отождествляют себя отчасти как казахи, они помнят о своих исторических корнях и считают себя казахами ногайского происхождения.

Научный сотрудник Томского государственного университета, кандидат исторических наук Александр Викторович Овчинников рассмотрел проблемы ответственности ученого и исследователя при оценке этноконфессиональной ситуации. Рассмотрение темы он начал с определения «научного рационализма», который ранее понимался как четкое разделение «субъекта» и «объекта». Субъект возвышается над объектом и изучает его беспристрастно, фиксирует его особенности, обобщает и делает выводы. Но уже в 19 – начале 20 века на смену классическому пониманию пришел этап, когда стали учитывать и состояние субъекта, его отношение к объекту.

Сначала это касалось естественных наук: точка наблюдения и сам наблюдатель влияют на происходящие процессы и на результаты анализа. А в социальных науках стало больше внимания уделяться его ожиданиям, надеждам, тем бурям, которые происходят в его душе – они определенно влияют на выводы, которые он делает. Исследователь стал рассматриваться как живой человек. Современный этап развития представлений о «научном» предполагает рассмотрение субъекта и объекта анализа как равнозначных величин. В наиболее крайнем виде это выразилось в постмодернизме: автором картины в художественной галерее является не художник, ее нарисовавший, а посетитель галереи, который видит в картине интерпретацию своего внутреннего мира.

«Что касается этнополитологии, то здесь мы не можем пока говорить об утверждении современных представлений научного рассмотрения вопросов. Потому что исследователь (по крайней мере публично, формально) отделяет себя от анализируемого им объекта и постулирует, что он занимается неким “объективным” изучением некоей “объективной” (опять же) реальности и, следовательно, его выводы также “объективны”. В этополитическом дискурсе это очень сложно происходит, поскольку по факту политолог не отделяет себя от той этнической общности, которую он исследует. В советское время происходили очень интересные случаи, когда из какого-нибудь региона в институт этнографии прибывал молодой аспирант или докторант, а после защиты вернувшись к себе в регион становился лидером местного национального или регионального движения. Действительно, все научные формальности соблюдены, тексты написаны, и теперь человек начинает “спасать” свою нацию. Так он уже из исследователя становится своеобразным “дельцом”, и научная рациональность уступает место этнической иррациональности. То, как это происходит рассмотрел видный советский и российский ученый Виктор Александрович Шнирельман на примере столкновения двух “объективных реальностей” армянского и азербайджанского видения ситуации. Эти картины мира вполне объективно существуют, но ни одна из них не является объективной по сути. Здесь заключается очень опасный конфликтогенный потенциал, потому что обыватель безоговорочно воспринимает эту этническую картину и для него бывает шоком, когда кто-то вторгается в его устоявшееся мировоззрение и по-другому интерпретирует то, что ему кажется само собой разумеющимся. Лично для меня было сначала очень непривычно читать учебники по истории чувашского народа, где говорилось, что Волжская Булгария – это средневековое чувашское государство, а Булгар и Биляр – древние чувашские города. Это было непривычно. Опасность же заключается в том, что этничность у нас тесно связана с политикой, с пониманием государственности. Особенно, если учесть наличие в России этнонациональных образований, то они оказываются связанными с какими-то государственными и административными структурами. В этом случае чаяния чиновников, государственная идеология, переплетаются с этническим (очень эмоциональным) дискурсом».

«Ярким примером этого является Татарстан, на котором я специализируюсь. Во время переписи 2002 года здесь остро встал кряшенский вопрос. И возникает очень много вопросов к экспертному сообществу Татарстана, академическим структурам, которые безоговорочно причисляли и причисляют кряшен к татарскому народу. И иногда здесь наблюдаются проблемы с логикой как таковой и логикой научной дискуссии, научного исследования. Вспоминается конференция 2002 года “Единство татарской нации”, которая напоминала больше бравурные собрания советской поры, когда результат мероприятия уже известен и надо только на собрании это подтвердить. В этом случае возникает вопрос о моральной ответственности участников этих дискуссий. Это серьезный философский вопрос: “Могли ли они поступить иначе?” Насколько совокупность внешних факторов заставила их поступить так, а не иначе?»

«Другим ярким кейсом является конференция, прошедшая 15 января 2021 года в Актаныше (Восточный Татарстан), где опять-таки безоговорочно “доказывалось” в преддверии Всероссийской переписи населения, что население Северо-Западного Башкортостана и в средневековье, и в Новое время было татарами, носило татарскую этническую идентичность. Проходили очень интересные презентации различных книг. Например, “Татары Уфимского уезда”. Был очень интересный доклад известного татарстанского археолога Искандера Лероновича Измайлова, который интерпретируя археологические памятники доказывал их “татарскость”.

Этот огромный эмпирический материал заставляет сделать ряд выводов: в настоящее время в России этничность тесно связана с идеологией. Где идеология – там и государство, а где государство – там определенные ресурсы. А значит, и желание перехватить какой-то глоток этих ресурсов. ТаМ же, где государство – там дисциплина. И на мой взгляд такие дискуссии вполне закономерны и обусловлены тем, что этничность пересекается с идеологией. А подкрепляется это тем, что наши обществоведческие науки находятся на очень низком уровне научного развития, когда исследователь не отделяет себя от объекта исследования, но пытается оперировать “объективными реальностями”, которые сталкиваются с другими “объективными реальностями”. И это создает очень напряженный эмоциональный фон».

Руководитель Центра социокультурного анализа кандидат исторических наук Юлдаш Мухамматович Юсупов рассмотрел Стратегию развития башкирского народа как методологический кейс с позиции этнополитологии.

«Да, невозможно быть сторонним “объективным” исследователем в вопросе оценки результатов труда, в котором участвовал. Однако я рассмотрю этот вопрос с точки зрения методологии. В основу разработки концепции стратегии легла методология информационных связей, которую достаточно хорошо исследовали такие ученые как Чебоксарова, Арутюнова, Бромлей и ряд других коллег. Она строится на том, что существуют синхронные и диахронные связи, которые подразумевают, что в процессе существования и развития определенного сообщества элементы сообщества – люди – в синхронном взаимодействии (здесь и сейчас) формируют поток диахронных связей, обращенных в некое прошлое и, отчасти, в будущее. Это мы можем наблюдать на примере того, как передается информация от поколения к поколению –существуют определенные механизмы», - отмечает Юлдаш Мухамматович. Данные особенности функционирования и развития сообществ как раз и составили методологическую основу разработки Стратегии башкирского народа.

Старший научный сотрудник лаборатории антропологии и этнологии Института проблем освоения Севера Сибирского отделения Российской академии наук (г. Тюмень) Юрий Николаевич Квашнин представил сообществу доклад на тему «Некоторые методологические моменты в исследованиях этноконфессиональной ситуации в Западной Сибири». Проблематику изучения современной миграции и сфер влияния он рассмотрел на примере проникновения на территорию Тюменской области протестантских и неопротестантских течений в 1990-2010 годах.

«В начале 90-х они находили поддержку даже у местных администраций вплоть до уровня региона России. Активно действовали организации баптистов, евангелистов. Они вполне продолжают свою деятельность – благо ни в коей мере не нарушают законов нашей страны. Изначально они свою деятельность вели среди христианского населения Сибири – а это, в основном, русские деревни еще дореволюционного времени и славянские переселенцы советской поры. Но не оставляли вниманием и иноконфессиональные группы. На юге – это сибирско-татарское население области, которое является в основном мусульманами-суннитами. Что примечательно, сибирские татары посещали мероприятия протестантов, но наблюдалось это в периоды Рождества, когда в приходах раздавали подарки. В остальное время интерес сибирско-татарского населения к проповедникам угасал. Иная ситуация складывалась на севере региона, где малые народы Севера искренне приходили к проповедникам и принимали идеи протестантизма. Исследуя народы Крайнего Севера, я это наблюдал и могу сказать, что протестантские проповедники преуспели там, где не смог сработать даже довольно сильный аппарат Русской православной церкви. Официальная православная церковь упустила момент начала и середины 1990-х годов, и их место заняли баптисты, евангелисты, мормоны, свидетели Иеговы (запрещенная в России организация). Был даже интересный момент, когда баптисты открыли группу ненцев, которые кочевали довольно давно в Ненецком округе близ озера Янтор и не были причислены ни к одному сельскому поселению. Они не признавали деньги, а обменивали мясо на нужные товары, нисколько не говорили на русском языке. Это говорит о том, насколько активно действовали миссионерские группы в Западной Сибири и насколько они преуспели в северных областях. Потому что даже коми-ижемцы, которые считаются оплотом православия в северных районах, отчасти попали под влияние баптистов. В то же время мы знаем пример, когда сформированная община баптистов полностью возвращалась в православие – достаточно было только построить православный храм. Это мы наблюдали в Пуровском районе Тюменской области, где местное население полностью из протестантской общины перешло в православие с возведением православного храма в Тарко-Сале», - делится своими наблюдениями Юрий Николаевич.

Редколлегия

Добавить комментарий

CAPTCHA на основе изображений