Мораль и политика: конфликт идеалов

Мораль и политика. Казалось бы, избитая и притом бесперспективная тема. Разве можно в современном мире как-то примирить мораль и политику?  Разве не очевидно, что политика настолько далека от морали, что этому уже никто не удивляется, что это воспринимается как норма. Средства абсолютно неадекватны целям, зачастую между ними не существует никакой взаимосвязи и взаимозависимости. На самом деле, следует разграничить два уровня этой проблемы. Практический – где, собственно, следует констатировать отсутствие какой-либо морали в политике, и теоретический, под которым я подразумеваю сферу идеологии. Идеология в современном мире выполняет, на мой взгляд, важную и полезную для политической элиты функцию – она выступает в роли посредника между моралью и политикой. В условиях глобальной информационной войны, когда информация обретает свойство мгновенно распространяться благодаря передовым технологиям коммуникации, и тот, кто обладает информацией или создает ее, имеет огромную власть, мораль получает важное значение. И выражается оно в стремлении создать «светлый» образ «заказчика», кто бы не выступал в его роли – идеолог, манипулятор, правитель. Основная задача идеологии – убедить, а убедить можно только при помощи апелляции к «морали». Конечно, зачастую это не подразумевает соблюдения принципов морали на практике, но декларирование базовых ценностей, тем не менее, пока еще обязательно. В этом специфика современного состояния дел в отношениях между моралью и политикой. Итак, теоретический уровень – идеология. Этот уровень является смысло- и системообразующим и для современной политической морали. Думаю, нет большого смысла в том, чтобы отделять какую-то особую политическую мораль от обычной морали. Либо политика согласуется с требованиями обычной морали, либо нет, но создавать какую-то особую политическую мораль означает соотносить сам фундамент морали, а таковым является общеобязательность, абсолютность моральных императивов.Еще раз подчеркиваю, что декларирование каких-то нравственных идеалов или ценностей какой-либо идеологией не является, естественно, гарантом соблюдения даже элементарных норм на практике. Идеология – основное оружие и инструмент информационной войны как современного способа управления и политики вообще, способ осуществления политического процесса. Но манипуляция посредством откровенно нигилистической идеологии (например, нацизма) возможна только при помощи крайне радикальных методов пропаганды, по сути в условиях тоталитаризма. Нужны мощные технические средства и колоссальный аппарат подавления.Конечно, это не что иное как свидетельство «инструментальности» идеологизированной морали, свидетельство ее политической ангажированности, релятивности. Но лично меня гораздо больше интересует другое. Для наблюдателя, разделяющего определенную идеологию и который, таким образом, находится в системе координат определенной этической системы, каковой отчасти является идеология, любое воспринимаемое событие чаще всего кодируется в двоичную систему по принципу добро-зло и моментально обретает нравственную окраску. В качестве примера можно привести не столь давние события в Южной Осетии и сравнить позицию РФ и позицию, например, США. Очевидно, что оценки событий прямо противоположные. Не менее очевидно также и то, что оценка США событий в Южной Осетии была, мягко говоря, неадекватной не потому, что США – империя зла и желает и добивается только зла во имя зла во всем мире. Изнутри той идеологии, которую продвигают Штаты, возможно, действия России в Южной Осетии как раз выглядят как «злые». И здесь, в принципе, не обязательно объяснять все двойными стандартами. Здесь, скорее, возникает вопрос о критерии оценки, то есть о соотнесении тех ценностей    и норм, которые исповедуют те же «янки», с базовым для их идеологии и этической системы идеалом, который является своеобразным «гарантом» всей этической системы. Подобная структура свойственна, на мой взгляд, большинству этических систем. Другое дело, что сама этическая система может быть релятивной (в таком случае, собственно, и системы то нет), аристократической, если прибегать к маркерам классической этики. Здесь, конечно, не избежать ссылок на Ницше. Это был великий релятивист в морали, и он, судя по всему, первый сформулировал дихотомию морали, выраженную в противостоянии двух моделей морали – аристократической и буржуазной. История морали, которую Ницше изложил в своем программном произведении «К генеалогии морали», представала у него как диалектика этих двух форм морали, только называл он их по другому – господской и рабской моралью. Чем отличается рабская мораль от морали господ?Так называемые «господа» характеризуются у Ницше прежде всего своей автономностью в сфере нормотворчества. Они творцы норм и создают их по своему желанию, руководствуясь, прежде всего, своими собственными интересами. Господа, таким образом, активны в морали, и это главное отличие их морали от морали рабов. Рабская мораль оперирует понятиями добра и зла, склонна к поляризации. Господа же определяют моральные ценности путем соотнесения их со своими интересами, и, таким образом, сами господа, точнее их желания и интересы, выступают в качестве критерия моральной нормы. Конечно же, применять категории «раба» и «господина» к современной ситуации в сфере морали и политики не совсем правильно (на мой взгляд, концепция Ницше не является научной и методически применимой), однако образ господской морали, как он дан у Ницше, любопытен как метафора, как символ, характеризующий современную политику некоторых государств и политических элит. Апелляция к категориям добра и зла в таком контексте становится нецелесообразной, так как добрым является полезное, а злым вредное и опасное. Но морально-релятивная политическая идеология не может объяснить, почему существуют другие идеологии наряду с ней, так как не может оперировать предельными понятиями «добра» и «зла», мобилизующим общественный организм в критические ситуации гораздо эффективнее. Естественно, мерилом политики всегда был успех. В общем виде доктрину политического успеха сформулировал еще Н.Макиавелли. Дисциплина – возможно, ключевое понятие для него, нигде им не акцентированное, но с полным правом выводимое из совокупности приведенных им примеров и рассуждений. Именно дисциплина – нравственная – «когда государи помышляли больше об удовольствиях, чем о военных упражнениях, они теряли (…) власть», военная – «государь должен даже в мыслях не оставлять военных упражнений» – и рациональная, должна, по мысли Макиавелли, быть основой для поведения государя. Фактически он рисует новый тип успешного политика, который сильно отличается от представлений, доминировавших в Средние века. Идеал средневекового государя – Людовик Святой – благочестивый, храбрый, мудрый. Он милостиво относится к своим подданным, заботиться о спасении души, жертвует земли Церкви, организовывает крестовые походы против неверных, борется с ростовщиками, – в общем, утверждает абсолютность моральных норм в политике. Макиавелли же фактически деидеализирует сферу политического. Он объявляет, что «расстояние между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто отвергает действительное ради должного, действует скорее во вред себе, нежели во благо, так как (…) неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру». Иначе говоря, формулируя по сути основную проблему этики – соотношение должного и сущего, Макиавелли решает ее в духе максимы Игнасио Лойоллы «Цель оправдывает средства». В качестве «образца для подражания» Макиавелли рисует фигуру герцога Миланского – Франческо Сфорца. Но не Италия, быть может, даже была первой по части представления нового типа государя. К ним можно с той или иной долей оправданности отнести фигуры Людовика XI, Ивана Калиты, Генриха VII. Этот список личностей, как мне кажется, вполне может быть продолжен и некоторыми современными деятелями политики: Маргарет Тэтчер, Рональд Рейган, Владимир Путин… Это, конечно, не значит, что сам Макиавелли отвергает этику, но это один из примеров относительности в политике.Конечно, любая идеология объявляет «добрым» то, что полезно именно для достижения тех целей и задач, согласно таким идеалам, которые провозглашает она сама. В этом смысле все идеологии относительны, как морально-этические системы. Но, однако, у религиозных систем, особенно христианства, есть огромное преимущество перед светскими идеологиями: религиозные этические системы устанавливают необходимость и долженствование своих ценностей и норм, имеющих форму категорического императива, черпая свою уверенность из незамутненного источника (просто потому, что он не может быть замутнен) морального абсолюта.  В этом, на мой взгляд, секрет мощного мобилизационного эффекта, которым обладают традиционные нравственные системы.